Николай Поровский повесть"Ключ от вершины" (перевод с украинского)

Пишет Alpinstruktor, 15.03.2012 22:14

Из манускрипта, найденного в старой Церкви:
Шагай спокойно среди шума и спешки - помни о покое,что спрятан в тиши. Шагай так далеко, насколько это возможно, не отрекаясь. Проповедуй свою правду ясно и спокойно, и слушай то, что говорят другие, отстранённые или даже дураки, потому что и им есть что рассказать. Если будешь сравнивать себя с другими, можешь почувствовать себя пустым и огорчёным, потому что всегда найдутся лучшие и худшие от тебя.
Николай Поровский  повесть"Ключ от вершины"  (перевод с украинского, Альпинизм)
Выполняй с сердцем свой труд, каким бы он тебе не казалася, - это действительно вечная ценность в превратностях судьбы. Будь осторожным в своих начинаниях, потому что мир этот полон обмана и лжи. Но пусть это тебе не заступит правдивых добродетелей: много людей хотят высоких идеалов, а жизнь повсюду преисполнена геройства. Будь собой, и главное не борись с чувствами. Не будь цыничным к любви - перед лицом черствости и разочарований она единственная вечна, словно трава. Принимай с покорностью то, что несут годы, отрекайся без горечи от молодецкого запала. Развивай силу духа, чтобы в наглом несчастье она могла быть у тебя словно щит. Только не терзай себя призраками воображения. Много страхов порождает усталость и одиночество. Придерживаясь здоровой дисциплины, все же будь милостив к себе. Ты - дитя вселенной, и не меньше, чем деревья и звезды, имеешь право быть здесь. Понятно тебе это или нет - поверь, что все есть таким, каким должно быть. Поэтому:, будь в мире с Богом, что бы ты не думал о Божьем существовании. Вообще, чем бы ты не занимался и какими бы не были твои стремления, в уличном шуме и в целом хаосе жизни ты должен сохранить покой своей души. Будь внимательным, старайся быть счастливым. Со всем своим обманом, глупостью и развеянными мечтами, все-таки этот мир прекрасен.
***
Медленно, словно пароход, что после далекого плавания заходит в долгожданный порт, рейсовый автобус въехал в горное село и остановился около обтрепанной станционной будки с выгоревшей на солнце надписью "Безенги". Пассажиры, громко переговариваясь по-балкарски , заторопились к выходу. Я тоже взял свой рюкзак и вышел на залитую солнцем сельскую площадь. Наконец закончились бесконечные ожидания в очередях, галдеж переполненных вокзалов, грохот мощных турбин и моторов. Осчастливленный транспортными средствами, я медленно прихожу в себя. Село пахнет покоем, миром и добром. По обе сторрны улицы тянутся серые из дикого камня заборы - настоящие крепостные стены. Они охраняют покой невидимых жилищ. Вверху, по склону, дома белеют, лепясь к скалам, словно гнезда ласточек, везде, где только можно отвоевать у горы хоть крошечный лоскуток. Там, за стенами этих домов, неизвестная жизнь, со своими радостями и печалями, исконными обычаями и законами. Мне не доступиться к тайнам этих жилищ, но я знаю: неприступность этих стен - обман. Стоит постучать в любую из калиток-бойниц и везде путнику дадут приют, встретят как желаемого гостя, потому что за местными обычаями гость приносит с собой счастье.

- Твое восхищение - обман. Думаешь, здесь люди иные, чем где либо? - сказал кто-то за спиной. - Этими заборами они отгородились друг от дружки,а заодно,и от целого мира. им безразлично все, что там на улице, если это, конечно, не задевает их покой и сытое брюхо.

Я не оглянулся. Я знал,кто это говорит. По серому камню моя тень скользила неотступно за мной и обо всем имела свое, особое мнение. Я уже привык к этому. Я мысленно разговаривал с тем, из тени, и мы часто ссорились, не говоря ничего вслух. Он знал мои мысли, а я его.

- Ошибаешься, - возразил я, - эти люди лучше, чем может показаться на первый взгляд. Они меньше лицемерят, не прячут за красивыми словами и вежливой улыбкой коварные мысли. Они такие же, как и их горы - суровые, а может, даже жестокие, но строгость их - это следствие, а не причина.

- Останемся каждый при своем мнении, - сказал тот, из тени. - Поживем - увидим.

Я поднял рюкзак и пошел улицей.

Несколько малышей забавлялись камешками у дороги. Запримитив меня, они мигом исчезли за калиткой. Через несколько секунд над забором появились их чернявые головки. Четыре пары глаз с настороженным любопытством рассматривали чужестранца, который неожиданно появился в их владениях. О чем сейчас думают эти малыши? Их мир отгородился от меня преградой, намного большей чем этот каменный забор. Из боковой улочки навстречу вышла молодая женщина в длинной,до пят, одежде, с кувшином в руках. Молча она прошла мимо меня, не поднимая глаз, прижав к губам край темного платка - одежда горянок не ласкает глаз разноцветьем. Но сколько грации в походке этой женщины! Спросить бы: куда несет она свой кувшин? И что в нем? Целебная вода? Молоко? Зерно? Женщина свернула с дороги и исчезла в одной из калиток-бойниц. Местная мадонна - пленница этих стен. Но, возможно, они для нее олицетворение счастья?

- Чего же ты ее не спросил? - сказал тот, из тени. - Остановил бы, попросил напиться. А красивая дикарка. Постучи в калитку, может, она именно этого и ожидает.

- Даю мудрый совет, - сказал я, - в чужом краю, если хочешь уберечься от неприятностей, женщин лучше не трогать, а мужчин угощать папиросами.

- Убогое миропонимание, - сказал мой двойник. - Игра всегда стоит свеч.

Неожиданно улицу заполнила отара овец. Поднимая пыль, овечки спешат куда-то к загону. Позади отары двое ребят на оседланных конях выкрикивают что-то резко, гортанно. Я прижался к стене, чтобы не мешать всадникам. Отара прокатилась возле ног, словно белопенная волна. Ребята из высоты своих седел измерили меня взглядом, о чем-то перекликнулись и погарцевали дальше на своих лошадях.

- Ух, абреки, - сказал тот, из тени, привычно скользя по забору, - едва не затоптали нас лошадьми и пылью совсем засыпали.

- Тебя стоило бы затоптать, - ответил я, - но ты живуч.

- Это, как ты говорил, следствие, а не причина. Ты же направился сюда, потому что испугался нашей дружбы. Мы начали понимать друг друга и ты все чаще слушался моих советов. Захотел убежать? Но от меня так просто не избавиться.

- Поживем - увидим, - вспомнил я его же слова и двинулся улицей в конец села.

Каменные заборы закончились. По обе стороны дороги простирались горные луга. Над долиной нависают скальные стены, как будто бастионы громадной крепости, которая охраняет покой ущелья. Дальше за ними, где-то в конце ущелья, небо подпирают острые заснеженные вершины, которые подальше все выше и выше подносят свои посеребренные шпили, расправляют плечи, и ущелье сужается, зажатое с обеих сторон отвесными стенами. Часовые становятся властелинами и все здесь - лесок под склоном, зеленые луга, река, - зависит от их гнева или милости. Где-то гудит шмель, перелетая из цветка на цветок, свистят сверчки, журчит в траве невидимый ручей. Странно, почему в будничной жизни мы не слышим этой музыки природы? Возле маленького, обложенного серыми валунами источника я останавливаюсь. Холодная вода, как целебный нектар,усмиряет жажду и наполняет меня бодростью. Напившись вволю, двигаюсь дальше. Во мне все еще работает механизм привычек города. Быстрее, быстрее, быстрее - подгоняет он на каждом шагу. Наперекор всему, сбрасываю рюкзак и падаю лицом вверх на траву. Теперь я обладатель времени! Я свободен! Путы пленника, которыми я был прикован к расписаниям и графикам, неслышно упали в траву. Но, еще не осознав своей свободы, я все же взглянул на часы.

***

Я взглянул на часы и взял из столика чашечку с недопитым кофе. Стрелки на циферблате показывали без четверти два. Обеденный перерыв заканчивался. Посетители кафе - работники близлежащих учреждений - вставали из-за столиков. Я поневоле рассматривал их беззаботные лица. Неужели им нравится такая же, как у меня, жизнь - новый день точь-в-точь похожий на предыдущей: работа - сон, работа - сон, а в промежутках автобус? Мне тоже пора было идти - на работе возвышалась гора неразобранных писем, которые ожидали резолюции шефа. Я прочитывал каждый из них, готовил листочки-фишки с надписями - кому, когда и что сделать - и передавал на подпись, ставил на контроль, снимал с контроля, а еще составлял отчеты и графики соревнований, программы мероприятий физической культуры. Сказать, что эту работу я не любил - не сказать ничего. Я всей душой ненавидел всю систему бумагомарания, но выбирать мне не приходилось. Я собрался с силами и поднялся - не опираясь на трость. Когда через два месяца после падения на скальной стенке Шхары меня выписали из травматологии в Нальчике, я еле стоял на ногах. Теперь ежедневно по два часа занимаюсь в тренажерном зале, чтобы возобновить подвижность позвоночника и ног. Это помогло, и с недавних пор я даже могу делать каждое утро короткие пробежки.

На работе я принялся сортировать бумаги. Делал это механически, потому что мысли были заняты совсем другим. Прошлое жизнь-бытие прокручивалось в памяти, как видеоролик. Иногда я мысленно повторял,сло вно заклятие: ты потерпи, потерпи еще немножко.

***

- Ты потерпи,потерпи еще немножко. Сейчас тебе будет е легче, - девушка спрятала в походную аптечку шприц, пустую ампулку из-под промедола и встала с колен. Я лежал под скалой, на согретой солнцем каменной осыпи и из последних сил держался, чтобы не закричать от боли. В спине кололо нестерпимо и казалось, что сердце вот-вот не выдержит и тогда наступит конец. Наконец боль стала медленно стихать, а вместо нее пришло ощущение невесомости и покоя. "Как будто из ада возвращаюсь. Надолго ли хватит этой ампулы?" - подумал, ища взглядом девушку.

(Шхара - гора (пятитысячник) в ущелье Безенги. Кавказ.

Она стояла немного ниже по склону - на плечах желтая альплагерьная пуховка, из-под каски выбился локон белокурых волос - и разматывала антенну рации, посматривая на часы.

"Вероятно, время на связь выходить", - вспомнил я и взглянул вниз. Отсюда было видно изрезанный трещинами ледник, реку, которая белела на дне ущелья, а еще дальше - залитые солнцем зеленые луга. Долго смотрел туда, вспоминая, как осыпалась роса из высоких стеблей травы, когда мы вчера утром шли через эти луга. Потом взгляд скользнул по заснеженному склону напротив, зацепился за ниточку наших следов, которая обрывалась под обледеневшими скалами вверху, и сегодняшнее утро вспомнилось четко, с наименьшими подробностями.

"А все изза того проклятого камня", - подумал я и опять пережил то мгновение, когда каменная глыба вдруг качнулась под руками и сорвалась вниз. Тогда даже не успел осознать всего, что произошло. Просто вдруг наступила невесомость, а затем был рывок шнура, звяканье вырванного крюка, удар, и - все.

"Не повезло мне в этот раз, - с горечью подумал я. -А впрочем, при чем тут не повезло? Я был обречен уже тогда, когда отважился подниматься дальше, зная, что последний крюк ненадежный. Но все-таки ты молодчага". Последнее поневоле сказал вслух, и девушка оглянулась.

- Ты что-то сказал,или мне послышалось ? - спросила она.

- Я сказал, что ты молодчага, - повторил и попробовал улыбнуться. Спеченные, искусанные до крови губы не очень послушались и вместо улыбки вышла какая-то болезненная гримаса. Я понял это и, чтобы как-то исправить неудачу, спросил:

- Ты ладони не сожгла шнуром? Такой рывок, вероятно, не просто было удержать.

- Это пустяк, - сказала девушка и спрятала руки за спину.

– Тебе еще очень болит?

- Теперь уже нет. Я, наверное, полежу еще немного и попробую встать

. - Лежи, лежи и даже не думай вставать, -взмахнула руками девушка. - По рации передали, что спасательная группа уже вышла, из Нальчика вызывали вертолет. Теперь нужно только ожидать и все будет хорошо.

- Ну, конечно, все будет хорошо, - согласился я и подумал: никакой вертолет не сядет на высоте почти пять тысяч метров. В лучшем случае приземлится где-то над ледопадом и ребятам так или иначе придется спускать меня отсюда в акье.

- Выпей вот чаю, - девушка присела рядом и поднесла к моим губам кружку.

Я попробовал немного приподняться и не смог. Боль опять отозвалась и была такой острой, что я поневоле застонал. Девушка вдруг заплакала. Ее слезы, скатившись по щекам, упали мне на лицо, а у меня не хватило сил даже поднять руку, чтобы стереть их горячую влажность.

- Ну что ты оплакиваешь меня, слрвно покойника? - сказал я, пытаясь как-то подбодрить девушку. - Не стоит лить слезы за тем, чего не вернешь.

Девушка заплакала еще сильнее.

- Не плачь, прошу тебя, - сказал я как можно мягче. - Все пройдет, и мы с тобой когда-то еще взойдем на эту гору. Обязательно взойдем, слышишь?

Девушка перестала плакать. На ее обветренном,сожженном солнцем лице остались две светлые дорожки от слез.

- Нет. Во второй раз сюда я ни за что не пойду, - сказала она, всхлипывая, и совсем по-детски вытерла руками слезы. - Давай лучше поедем куда-нибудь в другое место, туда, где красивые вершины.

- Я заметил у нее на ладонях две темнобагровые полосы - следы от шнура – и мне стало жалко эту девчушку, которая попала со мной в такую передрягу.

"А она красива, - подумалось. - Красавицей ее, конечно, не назовешь,но зато в ней есть что-то такое, чего не бывает даже в самых красивых. Жаль, не встретил ее лет десять назад. А впрочем, сколько ей было десять лет назад? Двенадцать, пятнадцать? Следовательно, из этого ничего бы не вышло. А теперь - поздно".

Но сказал я другое:

-Самые красивые горы, наверно, в Баксане или в Домбае. Ты видела когда-нибудь Бжедух или Бела-ла-каю? Девушка отрицательно качнула головой.

- Бжедух издали похож на слона. Белого слона, который сел, опустив хобот. Там по ледовому ребру есть маршрут на вершину. Тройка "Б", кажется. Это как раз для тебя. А спуск из вершины на ледник Кашкаташ. Там около Рыжих камней всегда пасутся туры и их можно фотографировать совсем близко.

- Ты там был? - спросила девушка.

- Был, только очень давно.

- А мы поедем туда потом, когда ты выздоровеешь?

- Нет, - ответил я. - Мы с тобой туда не поедем.

Из моей памяти вдруг вынырнуло лицо другой женщины - очень красивое и невозмутимое - лицо ней жены, и где-то глубоко под сердцем шелохнулась забытая щемящая боль. Теперь я видел перед собой крутой склон Брецкула, весь ослепительно-белый от снега и весеннего солнца, так что больно смотреть даже сквозь очки, а внизу зеленые ели,и между ними выглядывает крытая черепицей крыша турбазы"Заросляк”.

Баксан - долина и одноименная река в Приельбрусье, Кавказ. Домбай - долина в горах Кавказа. Бжедух - гора в ущелье Адыл-су, Приельбрусье, Кавказ. Бела-ла-кая - гора в Домбайском ущелье, Кавказ. Брецкул - гора в Карпатах рядом с горой Говерлой. "Заросляк" - гостиница у подножия горы Говерла в Карпатах. Пожежевска - гора и урочище в Карпатах.



. Тогда мы с женой приехали на закрытие лыжного сезона. Был умопомрачительный спуск ущельем под Пожежевскую, ощущение полета, когда скользишь вниз неслышно, будто на крыльях, а из-под лыж вылетают искристые фонтаны снега и ложатся по склону ровными белыми дугами.

В "Заросляке" мы провели тогда целую неделю, и, кажется, лучше этого в жизни не было ничего.

- Подобного больше не будет. Все здесь закончилось, - сказал я поневоле вслух и открыл глаза.

- Что закончилось? О чем ты говоришь? - спросила девушка. .

- Все закончилось, - упрямо повторил я, глядя куда-то в пространство. - Кого любишь, обязательно теряешь. Мне не на что надеяться.

- Надеяться нужно всегда. Потерпи еще немножко. Спасательная группа через несколько часов будет здесь, - по-своему поняла девушка.

- Мне одинаково, когда они придут. Здесь закончилось все, что было мне отпущено, а остальные меня не интересуют.

- Неправда. Ты так не думаешь, - сказала девушка. - Это просто боль тебя так утомила. Ее голос задрожал, и я понял, что девушка вот-вот снова заплачет.

- Только не плачь. Прошу тебя. Я буду терпеть и надеяться, - пообещал я.

- Вот и хорошо. Думай о том, как будет, когда ты выздоровеешь, или попробуй уснуть, а я еще раз выйду на связь.

Девушка поднялась и через мгновение внизу щелкнул тумблер рации.

"Вряд ли группа выйдет на связь, - усомнился я. - Для них теперь дорога каждая минута, потому что если засветло не успеют пройти ледопад, то в темноте сюда не подняться".

Но неожиданно из динамика раздался наш позывной и незнакомый голос попросил передать информацию. Девушка что-то отвечала не в лад, наверное, забывая всякий раз переключать динамик на передачу. В конечном итоге тот же голос пообещал, что группа сделает все возможное, и рация замолчала.

"Они сделают все возможное - и только. Невозможного здесь не сделает никто, - подумал я. - Даже мы когда-то не сделали такового".

Мне вспомнился тот давний случай, который пытался забыть и о котором никогда не рассказывал. Тогда из стены Чатина сорвалась связка. их наблюдатель передал по рации, что оба падали метров сто и один лежит на плече контрфорса, а второй, вероятно, завис где-то по другую сторону скалы. Мой напарник по связке - бородатый перворазрядник из "Джантугана" - был сильным парнягой. На леднике мы опередили спасательную группу где-то на час. На плечо контрфорса поднялись быстро и нашли того альпиниста почти сразу. Он был мертв. Через гребень вниз тянулся шнур. Где-то там, на противоположном конце, висел второй альпинист, тоже, вероятно, мертвый. Сверху, по скале, сыпало камнями,и они пролетали с упругим посвистом как раз туда, куда тянулся шнур. Кому-то из нас нужно было спускаться к тому, второму, но шансов уцелеть под камнепадом было немного и мы оба знали об этом.

- Нужно переждать, - сказал бородач. - Ничего рисковать из-за мертвого.

Мы закрепили шнур и завернули погибшего в палатку. А солнце - все пригревало, камни сыпались все чаще и чаще.

- Лупит по скале, как из пулемета, - сказал напарник, прикуривая сигарету. - Как доныне шнур не перебило - удивляюсь.

От камней нас защищал небольшой карнизик наверху, но эта защита была ненадежной и долго так длиться не могло.

- Чек-чек-чек, - снова загремел по скале камнепад и несколько больших обломков пролетело совсем рядом. Парень дернулся ' прижался плечами к стене. Сигарета выпала у него из рта и скатилась в бездну. Он посмотрел ей вслед и вымолвил скороговоркой, пряча взгляд:

- Пошли отсюда быстрее. Этого как-нибудь спустим, а тому уже все равно. Скажем, что камень веревку перебил.

Он наклонился и чиркнул ножом поперек шнура. Подрезанные волокна затрещалили и шнур, как змея, шуганул меж камней. Все произошло так быстро, что я не успел остановить напарника.

"Неправда, - возразил сам себе. - Если по-честному, то было одно-єдинственное мгновение, когда не поздно было схватить его за руку и сказать: "Обожди. Я пойду туда. А вдруг тот живой?" Но ты упустил это мгновение, и все произошло так, как произошло. Чего же теперь требовать от других?"

Потом, на леднике, когда погибшего тоже завернули в палатку и положили в а'кю, у меня будто гора с плеч свалилась, потому что было очевидным, что тот альпинист еще с утра был мертв. Но какое-то ощущение вины все равно осталось

. Я закрыл глаза и сразу погрузился в полубред-полусон. Мне привиделся дом, где прошлоло детство, старый сад и заросшая ивняками река, которая влекла к себе, обещая покой.

Проснулся под вечер. Солнце уже спряталось за вершину и над ее заснеженным шпилем горела корона золотистого сияния. Из ущелья быстро поднимались сумерки, покрывая длинными тенями ледник, скалы и фирновые поля. Зеленые луга уже спрятала тьма и я почувствовал себя вдруг одиноким.



"Джантуган " - альплагерь в ущелье Адыл-су и одноименная гора в этом ущелье. Кавказ.



"Странно, что мне вовсе не больно", - пришла мысль. И в то же мгновение скала качнулась, заваливаясь на бок, и я неслышно заскользил куда-то вниз, в холодную пустоту.

Это налетело неожиданно, как шквал в погожий день, пробудив отчаяние и страх потерять сознание. "Не теперь, нет, только не теперь", - промелькнуло в голове. И я попробовал удержаться, намертво уцепиться в скалу, но она все клонилась и, казалось, спасения не будет.

- Что с тобой? Опять болит? - холодные пальцы девушки коснулись моего лба и марево медленно исчезло.

- Все хорошо, - еле слышно прошептал я, переводя дыхание.

Девушка осторожно вытерла с моего лица обильные капельки пота рукавом свитера.

- Не обманывай. Ты побелел, как снег, - сказала она, гладя пальцами по щекам.

- Еще немножко потерпи. Постарайся.

"Почему она только в свитере? Холодно же", - подумал я и, скользнув взглядом вниз, увидел свои ноги, бережно закутанные ее пуховкой.

- Забери куртку.Простудишься, - какой-то клубок подкатался мне к горлу, мешая говорить.

- Мне не холодно, - сказала девушка. - А тебе нужно тепло, потому что ты не двигаешься.

"Нужно отдать ей пуховку, - подумал я. - Если группа не придет - это мне не поможет, а так к утру обоим будет конец".

- Надень куртку. Я приказываю, - повторил, пытаясь говорить властно.

- Теперь я все решаю, - возразила девушка. - Даже в правилах так сказано.

"Когда уже к правилам дошло, то ее не убедишь", - по думал я и понял, что дальше спорить бессмысленно.

В темно- фиолетовой бездне неба загорались звезды. От камней веяло могильным холодом и я чувствовал, как тело медленно немеет, теряя тепло.

"Значит,все будет так, - думал я, блуждая взглядом где-то между звездами. - Не знал, что смерть одинаково может быть и холодом, и камнем, и снегом, на скалах - смотрит на меня этими звездами, запихивает руки под пуховку, отнимая тепло".

Меня понемногу стало клонить ко сну и вместо отчаяния пришло безразличие.

"Ничего не изменится от того, буду жить я или нет, - пролетали мысли, как серые птицы. - В любом случае завтра здесь так же будет светить солнце и будут стоять эти горы, и пополудни по леднику так же будут сбегать ручьи туда, где зеленеет трава".

Вслух я не сказал ничего, но девушка сразу почувствовала перемену, которая произошла во мне.

- Не спи. Так замерзнешь, - заговорила она, не зная, чем еще подбодрить. - В аптчеке есть еще немножко спирта. Принести тебе?

Из ущелья налетел ветер, сыпнул снежной крупой. В то же мгновение мы оба услышали внизу четкие, как стук метронома, удары скального молотка.

- Ты слышишь? Они уже недалеко! - радостно вскликнула девушка и вскочила на ноги.

- Сюда-а-а! Мы здесь! - ветер подхватил ее голос и швырнул куда-то в бездну.

"Значит, ребята все-таки прошли ледопад, поднимаются склоном и скоро будут здесь, - слабая надежда загорелась под сердцем, будто уголек на ветру. - Нужно держаться, потому что иначе это будет просто подло." И в то же мгновение я почувствовал, что боль вновь ожила, как будто иглами впилась в спину. Но теперь я уже не боялся ее страшной неотвратимости, потому что где-то в темноте все более четко было слышно стук ледорубов, голоса тех, которые спешили на помощь. Минуты проходили нестерпимо медленно, во вспышках боли, приступах тошнотворной неги, и мне казалось, что их течение остановилось, застыло, как и все в этих горах.

Наконец где-то совсем рядом послышались голоса и девушка снова что-то крикнула в темноту.

- Вот они и пришли, - вздохнул я облегченно.

И уже без боли, свободный от всего, что сковывало тело, поплыл, покачиваясь в такт невидимых шагов, над ледяными пропастями, казалось, туда, где последние солнечные лучи сверкали ослепительным серебром на нетронуто- чистом снегу вершины.

***

Из больницы Нальчика на вокзал в Минводах меня дотавила все та же напарниця на восхождении Аленка. Все время она ухаживала за мной в больнице – поила-кормила из ложечки, а на перроне, когда прощались, спросила:

- Ты будешь звонить?

- Конечно буду звонить, - сказал я умышленно бодро. - Благодарю тебя за все.

- Если я тебе нужна, хочешь - поеду с тобой? - вымолвила Аленка уже у дверей вагона. Ее глубокие серо-зеленые глаза заглядывали мне в душу, вызывая давно давно забытую щемящую боль.

- Ты предлагаешь это как плату или пожертвование? - спросил, во избежание ответа.

- Это не плата и не пожертвование, ты же знаешь, - сказала она ровным голосом. Характер у нее был, конечно, кремень.

- Если ты боишься, что твоя травма не вылечится и все такое, - то я за тобой буду ухаживать, или, если хочешь, подожду, когда ты меня позовешь.

Она все делала так, будто наша связка, выйдя на то восхождение, вышла в путешествие на всю оставшуюся жизнь. Но я так вовсе не считал.

В определенной степени все произошло изза нее. Она уговорила меня на то восхождение, потому что ей нужен был маршрут четвертой категории в двойке, она не удержала, как следует, веревку, страхуя меня после срыва. Но я не имел к ней никаких претензий. На горовосходженнях бывает по- всякому. Тот, кто собирается на вершину, должен быть внутренне готов к непредвиденному. Нас соединял трехнедельный сезон в альплагере и два месяца в больнице, но разделяло намного существеннее - двадцать два года в возрасте и мое прошлое.

По ночам мне все чаще снился снежный склон горы Пожежевской в Карпатах, крытая черепицей крыша "Заросляка" и умопомрачительный спуск на лыжах, когда мы с женой приехали туда в свадебное путешествие. Я пытался забыть, а оно все не забывалось и жило во мне, возвращалось из памяти, сжимало сердце.

Если бы поезд задержался еще хоть на три минуты - я бы, наверно, не выдержал, но раздался третий звонок, проводница стукнула ступенькой тамбура и это прозвучало как выстрел расстрельного пистолета. Я вошел в тамбур, а она осталась на залитом солнцем перроне станции Минводы.

Вагон качнуло и за дверью медленно проплыли белые колонны вокзала, орел на каменной горке над фонтаном. А дальше двери закрылись.

Через двое суток я, совсем обессиленный, наконец переступил порог своей однокомнатной квартиры.

Первые недели после возвращения двери моего дома почти не закрывались. Друзья - альпинисты, добрые знакомые считали обязанностью меня посетить и, кто чем мог, помочь. Потом заходить стали реже, потом замолчал телефон, потом только изредка заглядывал кто-нибудь из приятелей, потом закончились деньги, отложенные на "черный день", а затем наступило одиночество. Попытка возобновиться на кафедре не принесла ничего. Тему диссертации давным-давно упразднили, в институте новые люди и меня там никто не ожидал. Найти какую-то другую работу было нереально. Здоровым не удавалось устроиться, а с ограниченными возможностями и подавно. Чтобы свести концы с концами, я продал телевизор, мебель и все, что можно продать хорошим людям, которые всегда находятся, чтобы выручить - особенно когда все идет за бесценок.

В квартире остался только вымпел на стене с памятными значками за восходження, спальный мешок и горка альпинистского снаряжения в углу. Я сидел целыми днями, опершись плечами на стену, не отводя глаза от вымпела, или смотрел в окно. А ночью мне снился один и тот же навязчивый сон - я поднимался по скале над заснеженными пропастями, вдруг из-под рук вываливается глыба и я падаю в бездну с камнепадом.

Я просыпался весь в холодном поту и усмирял боль в спине таблетками, а бессонницу - чтением Евангелия от Марка - единственной книги, которая осталась от библиотеки родителей.

Прочтя не раз Евангелие, я уверовал, что все, что случается с человеком, - как в прошлом, так и в будущем - является и причиной, и следствием характера, а точнее - амбиций. И я тоже не был исключением. После "бронзы" нашей альпгрупы в чемпионате, работу в институте и кандидатскую диссертацию я оставил, потому что стал "звездой", которая всходила на альпинистских горизонтах. В "Эльбрусе" я закончил школу инструкторов, а мои амбиции росли пропорционально каждому чемпионату. В семье было все в порядке, а моя жена была тем центром вселенной, куда я возвращался после всех путешествий и альпиниад. Так было до тех пор, пока в один замечательный день я не осознал себя самолетом, аэродром которого до основания уничтожен.

Конечно, я не летел как самолет, а стоял, прикованный к месту неодобрительным взглядом заведующей Загсом, а моя жена бросала в меня словами-камнями

. - Я выходила замуж за перспективного научного работника, за человека с будущим, а он бросил все и стал как перекати-поле. Совсем не уделяет внимания семье, - говорила она убедительно, пытаясь произвести на заведующую надлежащее впечатление. - Вместо того, чтобы заботиться о будущем,или хотя бы что-то сделать в квартире, он только ездит в экспедиции, а когда возвращается – ходит ежедневно на тренировки. Завел там в своей секции несовершеннолетних любовниц и ходит с ними в горы.

Я вздрогнул и взглянул на ее как всегда свежее, тщательно ухоженное, лицо, на котором теперь бушевали страсти. Даже на развод она тщательным образом сделала макияж, соответственно подобрала наряд - красную юбку и голубой джемпер с коралловым ожерельем, которое выгодно оттеняло цвет ее кожи. Ее внешность, такая эффектная и яркая, никоим образом не гармонировала с официальным помещением Загса, с казенной мебелью и шкафами, в которых были спрятаны судьбы людей.

- К томуже , еще и пьет. Те его приятели, от которых ни днем, ни ночью нет покоя, вечные разъезды. Его невозможно вытянуть куда-либо на люди. Ни в театр, ни в кино. Меня он имеет по служанку - стирать ему рубашки и готовить кушать. Нет, все рассказать невозможно. Это сверх моих сил.

Она чопорно приложила платочек к глазам, взмахнула что-то, чего там и близко не было, и продолжила. - Я просто вынуждена подать заявление о разводе, потому что дальше жить с ним невозможно. Очень прошу вас нас раз вести.

Это была удивительная, абсолютно фантастическая ложь, но ей как-то нужно было обосновать свое решение и она пыталась сделать это как можно убедительнее. То, что у моей красавицы появились какие-то шансы по-другому устроить жизнь, я почувствовал еще после приезда из Памира. Она стала как-то задумчиво смотреть на меня, вероятно, сопоставляя, насколько я гармонирую с цветом новой мебели в квартире. Вывод, очевидно, был не в мою пользу. Я почти перестал ездить на тренировки, ходить на собрание альпсекции, а если и выпивал рюмку с друзьями, то это становилось поводом для новых ссор.

. (Эльбрус - альплагерь в Приельбрусье, Кавказ, где от 1986р. действовала школа инструкторов альпинизма.





. . - А вы пробовали как-то достичь взаимопонимания с мужем? - спросила заведующая.

- Да, - торопливо ответила жена. - Я его и уговаривала, и умоляла - никаких изменений. Он или сразу в крик, или молчит и собирается на тренировку.

- А может, на него через работу повлиять? - спросила секретарша заведующей.

- Да все его приятели из альпклуба такие же, - заявила жена. - Он там председатель их секций, ездит даром в экспедиции - нарадоваться не могут, что нашли такого дурака. А институт и диссертацию он бросил.

- У меня нет к вам больше вопросов, - сказала заведующая жене.

"Теперь, значит, будут ко мне", - подумал я и сердце забилось, как у пойманной птицы.

- Вы соглашаетесь с тем, что сказала жена, и тоже настаиваете на разводе? - спросила заведующая.

Я стоял и молчал. Что я мог сказать этим людям, которые решали нашу судьбу? Что все это плод ее амбиций и страха, что годы проходят, проходит красота, а взлелеянного в мечтах благосостояния, блеска светских приемов нет и не предусматривается? Или то, что она поступает порядочно, требуя развода, вместо того, чтобы втихаря наставить мне рога? Я знал свою жену и так же знал, что каждый ее поступок просчитан заранее с математической точностью. Если уж она поставила себе что-то за цель - то достигнет, чего бы ей это не стоило. - Почему вы молчите? - спросила заведующая Загсом. - Объясните основания и вашего заявления.

Я смотрел на заведующую, а перед глазами стоял весенний день, который был десять лет тому назад. Тот день был с утра с морозцем, но солнечный, и снег тонко повизгивал под кантами лыж, разлетаясь в стороны искристыми дугами. Я мчался по склону, чувствуя счастье полета, и не знал, что еду навстречу судьбе. На безумной скорости я выскочил из-за пригорка и увидел просто перед собой парня и девушку, что шагали по трассе вверх. Нас разделяли какие-то доли секунды но я успел мигом закантовать лыжи. Фонтан снега вылетел из-под лыж и осыпал обоих от головы до ног. Я мысленно сделал то же в словесных выражениях, остановившисьв шаге от них.

- Сойдите с трассы! Вам что, жизнь надоела? – возмутился я.

- Как же я сойду? Сбоку проваливаемся в глубокий снег, ответила девушка, рассматривая меня, как будто инопланетянина.

Парень молча отряхивал снег из своей модной куртки.

- Пошли назад, солнышко, - сказал он девушке. - Нас давно ожидают в "Беркуте".

- Не хочу, - закапризничала девушка. - Я хочу вон туда - она показала рукой на верхнюю станцию канатки, где скользили вниз по склону разноцветные фигурки лыжников.

Парень вздохнул и отвернулся.

- Сойдите с трассы, - сказал я как можно убедительнее. - А то врежется в вас кто-то из "чайников" - будут врачи иметь работу.

-Но вы же в нас не врезались - сказала девушка, глядя на меня с искренним восторгом.

- Я не "чайник", - сказал я с достоинством и снял очки, потому что стекла стали запотевать.

- А кто "чайник"? - спросила девушка, улыбаясь.

- Если вас сейчас поставить на лыжи - вот и будет "чайник", - сказал я, вытирая стекла о рукав куртки, и внимательнее взглянул на девушку. Была она в нутриевом манто, таком неуместном здесь, на горнолыжном склоне, джинсах и элегантных сапожках, а ее раскрасневшееся от мороза красивое лицо светилось неподдельным восторгом, словно у ребенка, который впервые попал в зоопарк. "Обычные "матрасники", - подумал я. - Стояли бы себе, как другие,возле канатки, так нет же - понесло на склон".

Рядом промчались двое лыжников и на выбоинах один упал, подняв снежную пыль.

- Пошли обратно, Вера, - сказал парень, вздрогнув от холода. - А то еще действительно врежется в нас кто-то.

- Я хочу быть "чайником", - сказала девушка к парню. - Достань мне лыжи.

- Здесь нет пункта проката, - ответил он недовольно. - Поехали на перевал. Может, там на базе возьмем.

- А можно у вас попросить лыжи? - обратилась девушка ко мне. - Я хочу съехать вниз, потому что уже совсем не могу идти.

- Это будет равнозначно самоубийству, - ответил я. - Давайте лучше свезу вас к дороге, да и по всем.

- Ой, а это возможно? - обрадовавшаяся девушка.

- Возможно, если только ваш приятель не возражает, - я вопросительно взглянул на парня.

- Он не вознажает, - сказала девушка, хотя парень еще не успел и рта раскрыть.

- А как мы должны ехать?

- Очень просто, - сказал я. - Станьте здесь, между лыж, а остальные - мое дело.

- А вы не упадете? - спросила девушка, переступая через лыжу.

- Не бойтесь. Мне не впервой , - сказал я и подхватил ее на руки. Прижав девушку к себе, я поехал вниз. Мне не раз приходилось так свозить из склона травмированных "чайников", когда кто-то ненароком подворачивал ногу, а здесь, чего скрывать, захотелось немного щегольнуть. Мы мчались по склону, она испугано обхватила руками мою шею, прижымаясь всем телом и я чувствовал тонкий аромат ее духов и ее дыхание у себя на щеке. Перед крутым склоном около станции канатки я остановился, поставил девушку на снег.

- Понравилось? - спросил я, отдышавшись. - Подождем здесь, потому что ваш парень далековато отстал.

- Он не мой парень, - сказала девушка.

- В таком случае, рассчитываться за катание придется вам, - пошутил я.



.( "Беркут " - гостиница-ресторан на Яблуницкому перевале в Карпатах.)



- Как именно? - вызывающе спросила девушка.

- Конечно, поцелуем, - сказал я, улыбнувшись. - В горах это единственная стойкая валюта.

Девушка бросила на меня взгляд. Именно бросила, и я ручаюсь, что она знала его силу. Не менее двух мегатонн сердцеубойной энергии свалилось на меня, и я не упал только потому, что опирался в это мгновение на лыжные палки. Но дело было сделано: в сердце дымились две рваные дыры от ее глаз.

- Я согласна, - сказала девушка и ступила шаг ко мне.

Я снова подхватил ее на руки, мы помчались вниз и, в конечном итоге, приехали на нашу свадьбу, хотя произошло это не в тот же день и не на лыжах.

- Почему вы молчите? - повторила заведующая. - Вы слышите?

Я вздохнул и сказал:

- Жена рассказала все правильно. Она - ангел, а я деградировавший тип без "облико морале". Разведите нас, пожалуйста, раз она просит. Я даю согласие.

- Это все, что вы можете сказать? - спросила заведующая, и в ее взгляде появилось что-то похожее на сочувствие.

- Все, - сказал я.

Она была, вероятно, умная женщина, эта заведующая, и видела, по-видимому, всякое, потому что больше ни о чем не расспрашивала.

Нам объявили решение - три месяца на примирение и, выйдя из Загса, мы пошли с пока еще женой, по разные стороны улицы.

Дома я упаковал рюкзак и отправился в Приельбрусье, а затем в Безенги - места где прошли мои наилучшие годы. В альплагере я занимался излюбленным делом, - учил молодых, ходил с ними на восхождения, и от такой жизни, я немного пришел в себя. Хотя, я понимал,, конечно, что так бесконечно длиться не может. На одном из восхождений это и закончилось больничной палатой в Нальчике – будтдо- бы кто-то сглазил.

***

Симфонию луга неожиданно нарушило урчание мотора грузовика. Я поднял голову. Проселком от села ехал старенький "Урал", напряженно взвывая мотором на подъемах. Вот он появился из-за холма и остановился в туче пыли в нескольких шагах от меня. Из кузова протянули несколько рук.

- Давай рюкзак. Скорее.

Я бросил в кузов рюкзак и перевалился через борт.Показалось - здесь яблоку негде упасть. Гора рюкзаков, контейнеров, ящиков, а между ними лежали и сидели в самых разнообразных позах человек двадцать. Грузовик двинулся и я едва успел ухватиться за какую-то стойку.

- В альплагерь? - спросил сосед- крепко сбитый парень.

- Да. А вы?

- У нас експедиция.

- Куда?

- Четверо не наших возвратились с восхождєния на Шхару. Едем искать.

- Давно?

- Еще зимой. Конечно, дело бєзнадёжное, но искать надо.

- Нужно, - согласился я и внимательнее взглянул на попутчиков. Молодые, красивые лица. В нескольких в ушах микрофоны плееров - кивают головами в такт музыке. В стриженого под "аэродром" сережка в ухе. "Не приведи, Господи,если такой попадет в мое отделение - отчислю сразу", - подумалось. "Ну чего ты злишься на них? - пришла другая мысль. - Был же когда-то и ты другим поколением - не похожим на тех, кто начинал здесь альпинистские сезоны после войны".

Мое поколение Мы выростали под мелодию "Куба, любовь моя" и "Всюды буйно цветет черемшина", а салюты первым космонавтам были одновременно салютами и нашим первым победам. На нашу пору еще остались самые глубокие воронки от авиабомб, на дне которых мы выискивали последние заржавевшие гранаты и пулеметные ленты, а на обочинах дорог еще ржавели сплющенные диски от ППШ и ребристые кругляки немецких газовых масок.

На школьных перерывах мы становились в очередь за лакомствами - булочкой и стаканом чая, заваренного малиновыми веточками, конечно, без сахара. Желтый кубинский сахар, крупинками величиной с рисовое зерно, был в магазинах только по талонам, и за ним, как и за хлебом, мы, мальчишки, выстаивали длиннющие очереди с номерами, выведенными на ладони синим химическим карандашом.

В горы, на свои первые маршруты двоечной и троечной категорий, мы ходили в зеленых брезентовых штормовках, вибрамах, подбитых зубцами - триконями с абалаковскими рюкзаками - шнуруемыми сбоку, ватиновыми спальниками на полпуда весом и неизменным примусом и палаткой - "памиркой" или "здаркой". На ледовые маршруты тогда брали огромные крюки - "морковки", а четыризубые "кошки" привязывали к ботинкам брезентовыми ремнями. Впоследствии пуховая куртка из болоньи, хоть через ткань и вылезал пух, была вне-реальним счастьем, а штаны из парашютного шелка и анораки - вершиной экипировки. Ну что же, прошло это давно. Осталось только в памяти. В нынешних,как обычно, непромокаемые куртки из гортекса,



- Анорака - непромокаемая куртка-накидка.

ботинки "кофлок", для скал титановые легкие крючья, закладки, "френды", а для ледовых маршрутов - "айс-фифы" и ледобуры. Они другие, потому что им ни мамы, ни бабушки, не рассказывали сказок, а смотрели они мультики на видео, играли в "войнушку" не в старых окопах и дзотах, а на компьютерной приставке - потому и другие.

Машину немилосердно подбрасывает на выбоинах, качает со стороны в сторону. Дорога то круто поднимается вверх, то стремительно сбегает к реке. Из кузова видно то белые острова туч, то бурное серебро потока. Грузовик победил еще один подъем и перед глазами открылось все ущелье, вплоть до верховья. Впереди, перегородив междугорье, появилась отвесная, очень высокая, ослепительно-белая от снега Безенгийска стена. Здесь заканчивается дорога и заканчиваетсяя привычный устоявшийся мир.

Свойственно, неизведанность мира и начинается там, где заканчиваются дороги. Люди опутали землю сеткой дорог, чтобы держать природу в повиновении. Первыми покорились равнины, потом нагорье, пустыни, и только горы, как последнее непокоренное племя, упрямо отбивают попытки их приручить. Даже то, что поущельям проложены пути, даже то, что кое-где там есть местечки и поселки, а на некоторые горы вывозят удобные подъемники - не стало свидетельством победы. Неожиданно, покоряясь каким-то только им известным причинам, горы вдруг проявляют скрытое могущество и все созданное людьми за одно мгновение исчезает под ударами лавин, камнепа дов или селевых потоков. Горы остались такими же, как тысячу или сотни тысяч лет назад.

Наш грузовик наконец преодолел последний подъем и остановился на зеленой мураве напротив дома учебной части альплагеря "Безенги". Все мигом сыпнули из кузова на землю и принялись разгружать снаряжение. Светило солнце и стена Уллуауз сверкала, как и в прошлом году, ослепительно-белым льдом. Из верховья ущелья ветер доносит тонкий, ни с чем несравнимый запах вечного льда и снега, а здесь пахнет травой и нагретыми солнцем камнями. Дома альплагеря разбрелись, как овцы, по последней зеленой опушке, между гребнем морены, склоном массива Брно и рекой, что широким бурным потоком сбегает от ледника.

Вот я и вернулся, опять вернулся сюда, в этот закоулок, где мы создали себе мир таким, которым ему и надлежит быть, - без двойных стандартов, без обреченных и несчастных. Но, по-видимому, счастье без несчастья не бывает, как ни бывает дня без ночи и добра без зла.



«Айс-фифы» - крючки для подъема по ледовым стенам, которые, благодаря углу наклона острия, от нагрузки, глубже проникают в лед.

Ледобур - трубка с резьбой извне и острым острием, который закручивается в лед для создания опоры.





***

Добра без зла таки не бывает. Однажды, когда я, как всегда, сидел в квартире, глядя на вымпел на стене, вдруг зазвонил телефон и женский голос - переспросив, я ли это действительно - сказал, что со мной хочет разговаривать председатель областного физкультурно-спортивного общества Иван Петрович Коляденко.

- Приветствую, друже, - услышал я в трубке давно забытый голос.

- Ну как ты там - выздоравливаешь?

Ивана я знал давно. Когда-то, лет из десять назад, мы почти дружили, занимаясь в одной секции и даже один или два раза ездили вместе в альплагерь. Потом в нем проснулся талант администратора, он устроился в спорткомитет и судьба развела нас на долгие годы.

- Выздоравливаю, - ответил я как можно увереннее.

- Говорили мне ребята о твоей ситуации. Это же нужно, чтобы именно с тобой такое случилось, - в его голосе звучало искреннее сочувствие.

- Ты уже ходить можешь?

- Понемногу могу, - ответил я, пытаясь догадаться, чем обязанн такому вниманию.

- Хочу предложить работу, - неожиданно сообщил Иван. - Здесь один мой помощник уволился - ты не знаешь его, когда-то был хороший спортсмен - а мне нужен на его место кто-то, чтобы занимался бумагами. Ты образование имеешь - так может попробуешь?

Трудно сказать из каких причин он мне это предложил, но я почувствовал то же, что, наверное, почувствовал Робинзон Крузо, когда над горизонтом в море вдруг появился парус корабля. Его форштевень разбивал волны моих неурядиц и давал надежду изменить жизнь к лучшему. Так я очутился за столом в областном физкультурно-спортивном обществе и так прошли зима и весна.



***

Время уходило, но бежало оно не так, как раньше - быстротечно и стремительно, а просто исчезало, как в черную дыру. Вечером, после работы и тренажерного зала, я возвращался в свою квартиру. Идти домой не хотелось - в последнее время меня все более угнетало одиночество. Проходя мимо костела, в котором теперь был зал органной музыки, я от нечего делать скользнул взглядом по афишам - сегодня был концерт старинной органной музыки. "Может , и мне пойти на концерт?" - появилась мысль и я остановился у входа. Несколько человек ожидали на ступенях в надежде достать у кого-то лишний билет.

Спеша, прошли юноша и девушка. Нет, лишнего билета у них не было. Потом группа из автобуса - тоже нет. Неподалеку я заметил высокую красивую женщину в темном вечернем платье. Она стояла немного в стороне и, очевидно, кого-то ожидала, нервно комкая в руке перчатку. Подъехало такси и женщина повернула лицо в ту сторону. Теперь я видел ее в профиль - высокая прическа, прямой, тонко очерченный, нос, безукоризненный овал щек и немного опущеные уголки полных, как бутоны пионии, губ. На вид ей было лет тридцать пять, хотя могло быть и больше. Из такси вышли летние супруги. На лице женщины мелькнуло разочарование.

- Простите, не найдется ли у вас лишнего билета? - спросил я у незнакомки.

Женщина остановила на мне взгляд глубоких серых глаз. Видно было, что она колебалась.

- У меня есть лишний билет, - наконец сказала она, - но я ожидаю своего знакомого. Если он сейчас не придет - тогда отдам его вам.

- Буду благодарен, - сказал я. - Но желаю, чтобы ваш знакомый пришел.

- Уже начался концерт, - в голосе женщины звучало искреннее огорчение.

"Кого это она так ожидает? - подумал я, поневоле милуясь лицом незнакомки. - То, что у нее нет мужа -бесспорно. Иначе, как бы она могла так за собой ухаживать? Следовательно, должен прибыть или жених, или любовник. Интересно бы глянуть, кого подстрелила эта красавица".

- Не стоит больше ожидать, - неожиданно сказала женщина. - Вот вам билет и проведите меня, пожалуйста, в зал.

Я взял билет и толкнул тяжелые, окованые железом двери. Из зала нам навстречу неслись божественные звуки органа.

После концерта мы вышли на освещенную фонарями улицу. Погода испортилась окончательно. Ветер гнал невидимые тучи, шумел в кронах каштанов и первые капли дождя уже падали на мостовую. Я никак не мог опомниться от потрясения, которое произвела на меня музыка. В какое-то мгновение мне показалось, что звуки органа вытеснили из души все неприятности и я несусь куда-то в пространство с сердцем чистым, как в новорожденного.

На ступеньках я осторожно поддержал новую знакомую за локоть и уже не забирал руку. Звали женщину Виктория. Это было все, что она сказала о себе.

На улице за афишной тумбой, стояла темного цвета иномарка. Из нее вышел высокий немолодой человек и направился в нашу сторону. Виктория едва заметным движением высвободила руку.

- Ваше пожелание сбылось. Меня ожидают, - сказала она.

Я заметил, что в ее глазах появилось новое выражение - будто где-то глубоко на дне серых озер вспыхнул свет.

- Добрый вечер, - поздоровался мужчина. У него было лицо человека, который привык пользоваться властью, и глубокий немного глуховатый голос. - Я прошу прощения, Вика, никак не мог раньше освободиться.

Всем своим видом он подчеркивал искреннее сожаление.

"Следовательно, жених, - подумал я, чувствуя себя не в своей тарелке. - А она его таки любит. Ишь, сразу обо всем в мире забыла".

-И в этот раз я тебя прощаю, - сказала Виктория счастливым голосом. - Поблагодари этого парня - он выручил меня и я попала на концерт, как и подобает женщине - в сопровождении мужчины. Только это тебя и спасает, - прибавила она с напускной строгостью.

- Благодарю, что позаботились о моей Виктории. Человек сделало ударение на "моей", взял ее под руку и кивнул мне на прощание.

- До свидания, - тоже попрощалась Виктория.

Я кивнул им головой и тоже пошел в другую сторону улицей. Но неожиданное облегчение, которое появилось на концерте, исчезло и я почувствовал себя так, словно где-то на глухой станции отстал от поезда, а вокруг серо и мокро, и нет никакой надежды догнать огоньки вагона, которые исчезают в дали.

Этот вечер и та музыка меня таки достали. Дома я долго смотрел на телефон, собираясь с духом, и таки набрал номер. Затаив дыхание, я ожидал, пока прокрутится диск.

- Алло, я слушаю, - послышался в трубке мелодичный голос моей пока еще жены.

- Приветствую. Это я, - выдохнул я в трубку и почувствовал, как сразу перехватило в горле.

В моей памяти за это мгновение не промелькнула вся наша жизнь, а только вспомнился день, когда мы были счастливы.

- Я просыпаюсь утром и сразу думаю о тебе, - сказала она, уткнувшись лицам в букет подснежников.

Мы стоим на горной полонине над Яремчей и любуемся зелеными елями, цветущими полянами. Легонький ветерок из долины охлаждает наши лица.

- Ты не такой, как все. И я всегда ожидаю - ты придешь и снова будет что-то новое и красивое, - прибавила она.

- Ты преувеличиваешь, - сказал я.

- Нет, не преувеличиваю. Ты рыцарь из последнего на земле ордена. Правда, ваша альпинистская секция - это орден настоящих рыцарей? Правда?

- Ты опять преувеличиваешь. Рыцарь должен иметь замок, коня, или, за современными мерками, коттедж и автомашину. У меня нет ни того, ни другого. Я не хожу в крестовые походы за сокровищами и не являюсь потомком богатого дядюшки.

- Я люблю тебя таким, каким ты есть, - сказала она тихо. - Потому что все равно ты рыцарь, хотя и без замка, котеджа и автомашины.

Мы взялись за руки и пошли тропинкой вниз, под очень высокие ели, где сплошным зеленым покрывалом стелился мох и пахло исконной пущей. В верховьях шумело и она приклонилась ко мне, полегоньку касаясь грудью руки. И я видел отблеск солнечного зайчика на ее гладко зачесанных волосах, а затем уже ничего не видел и не слышал, потому что мы стояли и целовались. Впереди у нас была бесконечность счастливой жизни. Так нам тогда, по крайней мере, казалось.

- Слушаю, рада тебя слышать, - повторила она деловым тоном. - Как твое здоровье? Мне говорили, что ты уже полностью выздоровел. Ты что-то решил?

- Решил. Я опять уезжаю, - неожиданно для себя вымолвил я, чтобы как-то оправдать поздний звонок.

- Понимаю. Все понимаю, - в ее голосе мелькнула тревога. - Ты хочешь, чтобы мы разводились через суд?

- Нет, - ответил я.

- Тогда давай закончим дело в ЗАГСЕ. Время, отведенное на примирение, давно прошло, но я понимаю, твое состояние... Нам теперь нужно опять подавать заявление.

- Может, попробуем все сначала? - сказал я неуверенно.

- У тебя появились какие-то новые варианты? - спросила она с интересом. Пасьянс из вариантов - это было ее любимое занятие, но я в такие игрушки давно уже не играл.

- Нет, не появились. Да я их и не искал.

- Ты хочешь и дальше жить так, как привык? - в ее голосе впервые послышались нотки сочувствия.

- Давай встретимся и поговорим, - предложил я.

- О чем? Ты же не любишь, когда тебе говорят о совершенно реальных вещах. В ее понимании совершенно реальными вещами было отсутствие у нас загородного дома, ученой степени у меня и персональной косметички, у нее.

- Ты счастлива? - спросил я.

- Это относительное понятие. А во-вторых, это не твое дело, - сказала она, как отрезала.

- Хочешь, напишу твое имя на следующей вершине? - сказал я в трубку умышленно бодро и возненавидел себя за эту фальшь, хотя вымолвил то, что пришло в голову.

- Напиши лучше на заборе. Так будет безопаснее и легче.

В трубке щелкнуло и послышались частые гудки. На следующий день в том же ЗАГСЕ мы написали новое заявление и вскоре получили свидетельства о разводе.



***



Однажды, в по-летнему теплый вечер, меня дома ожидало письмо. Я вынул его из почтового ящика и заметил аккуратный, закругляет женский почерк. Это опять было письмо от Аленки. Все предыдущие письма я выбрасывал, не читая, а это почему-то захотелось прочитать. Я раскрыл конверт. "Мой любимый, я счастлива, что тебя встретила и что ты есть в мире. Господи, мне не хватает слов, чтобы описать то чувство, что у меня в сейчас на сердце, и ту радость, которую я чувствовала, идя за тобой - таким сильным и уверенным - на нашу вершину. Ты часто мне снишься и это как будто встреча с тобой. Этой ночью мне приснилось, как будто мы вдвоем катаемся на лыжах по цветущей поляне. Твоему фотоснимку я говорю каждое утро "здраствуй " и ты отвечаешь мне улыбкой. Теперь, на расстоянии, ты приобрел больше реальных черт. В альплагере, а особенно на восхождении, ты был для меня как мечта, как идеал или божество, такой весь правильный, мужественный, и потому нереальный и даже чужой иногда. Очень жаль, что случилось то несчастье, но такого счастливого и хорошего времени, как там, в Нальчике, у меня в жизни не было. От того дня, как мы разъе хались, меня не оставляет страх за тебя. Как ты там справляешься? Я верю, что мои молитвы уберегут тебя от несчастий. Говорят, что хуже всего ожидать и догонять. Но ожидать тебя это замечательно. Я буду ожидать тебя - сколько бы времени не понадобилось. Я написала тебе вот уже много писем и очень прошу почту, чтобы она принесла твой ответ. Ну хотя бы несколько строчек. Только напиши их, пожалуйста,по- русски, потому что из украинского языка я запомнила , к сожалению, только два слова ''квитка " и "цукерка". Мой самый родной и любимый, ну почему ты так долго молчишь и так далеко?

Твоя Аленка ".

Я вздохнул и бросил письмо обратно в почтовый ящик - оно было адресовано мне, но касалось совершенно другого человека. На следующий день я сказал почтальонше, чтобы переслала его назад со штемпелем "адресат выбыл".

Это письмо было как маленький камешек, который, падая по крутому склону, срывает лавину.

Наконец я осознал: нужно как можно быстрее уехать отсюда прочь - подальше от жизненных неурядиц, одиночества и канцелярской суеты, которая засасывала, словно трясина.

Я решился и чувствовал себя как корабль с наполненными ветром парусами, которому осталось только поднять якорь. Я написал заявление на трехмесячный отпуск и отдал его секретарше.

На следующий день я вошел в кабинет Ивана Петровича Коляды.

- О, заходи, заходи. - Иван снял очки, положил их на стол, достал из папки мое заявление и сложил вместе ладони.

"Плохая примета", - подумал я. Привычки шефа были всем хорошо известны.

- Та-а-к-с. Значит, ты подлечился, перекантовал у нас плохое время и в отпуск захотелось? - спросил он и приязненно посмотрел на меня взглядом продавца, который собрался объегорить следующего клиента.

- Да. Нужен отпуск, - сказал я как можно увереннее.

- А работать с письмами кто будет? - спросил Иван таким тоном, будто я собрался в отпуск до второго пришествия Христа на землю.

- Мне надлежат три месяца, - сделал я попытку сослаться на соответствующий параграф КЗОТ.

- Я знаю, что тебе принадлежат, - Иван сделал ударение на "Я". И это "Я" делало нахальную попытку приковать меня к рабочему месту, как весляра к галере.

- Год у нас ты еще не отработал, чтобы законно получить отпуск, а ситуация в настоящий момент авральная, - продолжил Коляденко, тяжело вздохнув. - Спартакиада, ты же понимаешь?

- Понимаю, - заверил я его в своей лояльности. - Но и меня пойми.

- Никаких "но", - категорически возразил он. - Поедешь в отпуск осенью, или лучше зимой. Ты же еще и горнолыжник, кажется?

- Конечно, горнолыжник. - Вот и покатаешься. В январе, - в голосе Ивана уже были слышны фанфары победы.

- Послушай, Иван, - сказал я примирительно, - очень тебе благодарен, что принял меня на работу в самое затруднительное для меня время, но я подам на увольнение или брошу все и так поеду. Должен поехать, - прибавил я, глядя ему в глаза.

- Какой ты все-таки... - Иван запнулся, не находя названия моему упрямству. - Снова ты за свое, а здесь. - он махнул рукой. - Я тебе только добра желаю. Ведь ты же едва выжил, и куда снова?

Он разочарованно посмотрел на меня и надел очки. Молчанка достигла наивысшей степени.

- Решим так, - сказал Иван и кабинетная тишина упала в обморок. - Подписываю тебе заявление на месяц, но в альплагере ты только в учебной части. Договорились? Добра тебе желаю.

- Договорились, - выдохнул я, чувствуя невероятное облегчение. "Как оно там будет - так и будет", - мелькнула мысль.

- Берегись там, - сказал Иван на прощание и черкнул резолюцию на заявлении.

- Хорошо, - вздохнул я с облегчением и вылетел из кабинета, как канарейка из клетки.





***

Я вздохнул и двинулся по тропинке к зданию учебной части альплагеря.Возле склада снаряжения сидело и лежало человек двадцать разрядников, в самых разнообразных позах, греясь на солнышке и ожидая, когда завхоз Джамал начнет видавать снаряжение. Я скользнул взглядом по лицам, но никого из знакомых не заприметил. И вдруг я поймал себя на мысли, что в действительности хочу увидеть только одно -единственное лицо. Эту мысль я тут же отбросил как сумасбродную и направился дальше.

В учебной части альплагеря все было на своих местах, как и в прошлом году. Я отдал секретарше документы - удостоверение инструктора, книжку альпиниста и разрядную книжку, написал соответствующее заявление, а затем направился разыскивать знакомых. Конечно, надлежало зайти к начальнику учебной части Игорю Борисовичу Кудинову, но я не отважился. Кудинов был божеством, и зайти в его кабинет просто так, без вызова, было бы богохульством.

Из домика инструкторов вышел кто-то здоровенный, с черной бородой, в красной футболке и брезентовых зеленых шортах с гитарой в руках. Я взглянул и обрадовался: Володя Гончар! Вот так повезло. Володя был вечным бурлакой. Летом он инструкторил в альплагерях, а зимой работал на контрольно-спасательном пункте, успевая подрабатывать и на лыжной базе, где мы когда-то и познакомились. Как выдерживала такой образ жизни его жена, которая проживала где-то под Киевом (рассказывали, в прошлом тоже альпинистка и чудной красоты красавица), - одному Богу было известно.

Володя уселся на лавке и стал перебирать струны гитары.

Да обойдут тебя лавины

В непредугаданный твой час!

Снега со льдом наполовину

Лежат как-будто про запас.

По чью-то душу, чью-то душу.

Но, я клянусь, не по твою!

Тебя и горе не задушит,

Тебя и годы не убьют.

Ах пустяки - какое дело!

Я осужу - не осужу.

Мне лишь бы знать, что снегом белым

Еще покрыта Софруджу.

Мне лишь бы знать, Что смерть не скоро

И что прожитого не жаль.

Что есть еще на свете горы,

Куда так просто убежать.



Музыкального слуха у него, кажется, отроду не было, но песня Юрия Визбора брала за сердце.

- Ты две строфы пропустил, - сказал я, снимая рюкзак. - Там главное: "Какие новые вершины тебя видны среди вершин?"

Гончар поднял голову.

- О-о-о! - только и вымолвил он и, бросив гитару, сгреб меня в объятия.

- Пусти, задушишь, - сказал я, упираясь.

Лицо Володи, цвета дубленой кожи, светилось искренней утехой.

- Рад, что ты приехал, старый, - тормошил он меня, улыбаясь. - Вот здорово! А почти хоронили тебя в прошлом году. Помнишь, как я говорил, когда тащили тебя по леднику, что ты вичухаєшься?

Я, конечно, не помнил ничего, потому что был тогда не при сознании, но так же радостно улыбался и кивал головой.

- И чего это мы стоим? - опомнился Гончар. - Ты где поселился? Давай в наш "вигвам" – щас чайку с дороги. В нашем доме есть как раз свободный бокс - занимай, а то еще пришлют кого-то.

Я поднял рюкзак и мы пошли в инструкторский дом -"вігвам". Я очутился среди своих, и это было главнее всего.





***

Как только я зашел на склад снаряжения - Джамал викрикнув радостный клич горцев , раскинул руки и двинулся навстречу. Мы поздоровались, как подобает давним друзьям, и долго поплес кивали друг друга по плечу. Разрядники в очереди переглядыва лись и в полголоса перешептывались, выражая догадки, кто же это прибыл. Время от времени слышалось: "Туркевич?" "Нет, я Туркевича знаю, это, вероятно, Бершов". "Нет, Бершов сейчас на Памире.".. В конечном итоге они пришли к выводу, что я, вероятно, из новой гималайской сборной и примолкли.

- Как жизнь, Джамал? - спросил я, когда минула первая волна радости. - Подбери мне что-нибудь пригодное из снаряги.

- Не спрашивай, дорогой, - сказал Джамал, доставая из своих многочисленных тайников двенадцятизубые кошки, пуховую куртку и спальник, новенькую палатку. - Бери, друг, все что имею, лучшее - отдаю.

Горка снаряжения на столе росла.

- Благодарю, Джамал, - сказал я, сгребая все в рюкзак. -Как жизнь твоя?

- Начуч совсем из ума вышел, совсем шутки не понимает, - сказал Джамал, записывая снаряжение в карточку. - А ты уже и к нему добрался? - спросил я.

Пошутить над кем-то было самым любимым делом Джамала.

- Понимаешь, - сказал Джамал, не отрываясь от карточки. - В прошлой смене приходят ко мне на склад две девушки - третьеразрядницы и заявляют: нам ночью холодно спать - выдай пуховые спальники. Представляешь? Перворазрядникам, что на "пятерки" - "шестерки" ходят, не всем хватает, а этим сразу давай пуховые. "Если холодно спать, говорю, - то идите к инструкторам, пусть вас греют. Им государство за это зарплату платит. Пусть не лентяйничают". А они зациклились: давай пуховые спальники, и все. Говорю я: "Может, вам, девушки, дать пуховые мешки, еще и с рукавами?" А они говорят: "Конечно, давай лучше с рукавами". Я тогда взял пуховый спальник из "НЗ", вложил одинаковую по цвету куртку, принес, роскатал, махнул рукавами и снова свернул. Говорю им: "Эти спальники, девушки, большой дефицит, - только за письменным распоряжением начальника альплагеря выдаю. Вы напишите ему заявление, только обязательно отметьте большими буквами, что спальники с рукавами. Он подпишет - и приходите". Вместо того чтобы к начальнику лагеря - девушки пошли в учебную часть. А там Кудинов совещание проводит с инструкторами. Как прочитал их заявление - хохот стоял такой, что даже здесь слышно было. "Где вы видели такое -спальник с рукавами?" - спрашивает их Кудинов. А те думают, что он не хочет выдать дефицит - уперлись: есть на складе - и край, мы сами видели. Идет с ними сюда дежурный инструктор. Я написал фломастером на доске объявлений: "все спальники с рукавами забрал снежный человек и убежал".

Но прихожу к Кудинову, чтобы в Нальчик поехать, а он: пока не принесешь мне пуховый спальник с рукавами - не поедешь. Ну, совсем шутки понимать перестали. Не тот народ теперь альпинист пошел, ну вовсе не тот.

- Заходи вечером в "вигвам" к Гончару, я там поселился, - сказал я, смеясь, и направился к выходу.

Дежурный по альплагерю встретил меня на выходе со склада.

- Тебя Кудинов вызывает, - сказал он. - Иди сейчас же - он в настроении.

Я направился к учебной части. В кабинете Игоря Борисовича Кудинова на стене висела картина - восход солнца в высокогорье. Картины Рериха отдыхают в сравнении с впечатлением, которое она производила на каждого.

Кудинов поднялся из-за стола мне навстречу, измерил взглядом с головы до ног, молча пожал руку. Я тоже скользнул глазом по его фигуре. Не смотря, что ему было уже под шестьдесят, все такой же - крепко сбитый, жилистый, а лицо цвета старого выжженого кирпича, порезано глубокими морщинами, глаза серые и пронзительные, с веером морщин в уголках. На нем был тот же неизменный грубой вязки красный свитер, посреди груди жетон "Спасательный отряд".

- Рад видеть, - низким грудным голосом сказал Кудинов. - Здоровье как?

- Тоже рад, Игорь Борисович, - ответил я,пожимая ему руку. - Здоровье ничего себе. Могу ходить.

- Видел я из окна как ты ходишь, - сказал Кудинов. - Не тот ты боец теперь, не тот.

- Все понемногу сдаем, - заметил я.

Игорь Борисович молча кивнул головой.

- Ты медицинскую справку привез? - поинтересовался он.

- Там есть в документах, - сказал я как можно более безразлично.

- Ты мне баки не забивай, - сказал Кудинов. - Там обычная справка из физдиспансера, вероятно, исправленная из прошлогодней. А медицинский вывод, что после травмы можешь ходить на восхождение, есть?

- Не предусмотрено в перечне документов, - сказал я.

-Справку из физдиспансера я сдал? Сдал.

- А если, не дай, Бог, с тобой что-то случится - отвечать кто будет? - он посмотрел мне в глаза.

- Я и отвечу.

- А если ты уже перед Богом будешь отвечать за свои дела - то кто здесь будет отвечать перед прокурором? - Ну, что вы сразу о наихудшем - еще накаркаете, - попробовал я все перевести на шутку. - А, во-вторых, я могу оставить заявление, что в случае аварии считать меня альпинистом-рецидивистом.

- Тебе все шутки на уме, а знаешь же, что отвечать мне придется, - вздохнул Кудинов.

- В целом так, - он махнул рукой. - Отделение я тебе не дам, и не проси - загоняют они тебя. Оформим подменным инструктором. И будешь помогать выпускать группы на восхождение. Сделаешь с разрядниками двойку на схоженность, на пик Курсантов - а там посмотрим. Может, на одну-две горы с инструкторами я тебя потом и выпущу.

- Договорились, - согласился я, - почувствовав неописуемое облегчение. Кудинов, конечно, был божеством, а с богами, как известно, не спорят. Это и так была наибольшая услуга, которую он мог для меня сделать.



"Кошки " - металлическая рамка с зубцами, что одевается на ботинки для передвижения по льду.



***

Вечером в двери нашего "вигвама" постучали. В комнату вошли два здоровенных "лося" во всем заграничном от головы до пят. Тот, который зашел первым, держал в руках трехлитровую банку с водой, а второй - кипятильник и рюкзак.

- Мы принесли чай, шеф, - сказал Гончару первый "лось", ставя банку на тумбочку. Второй молча принялся раскладывать на столе пачки чая, пучки чебреца, печенье и время от времени посматривал на меня, будто прицениваясь.

- Мы других не звали, шеф, - сказал тот, который принес банку, - а то несчем будет идти на гору. Мы вот прикинули, сколько продуктов и снаряжения брать на восхождение, и перевесили все.

Он подал Гончару лист бумаги. Тот неохотно взял, почесал темя.

"Москвичи,наверное", - подумал я, рассматривая их спортивные костюмы "Адидас", кроссовки "Пума" и шапочки. Они были сильные ребята, оба имели на вид лет по двадцать пять и было в них что-то такое неуловимое, что делало обоих однаковми. Конечно, они были разными, даже очень, а все же одинаковые, как карабины в вязанке. Я знал это поколение, которое приходило нам на смену. Такие, как правило, приезжают в альплагерь с пружинными весами и при распределении снаряжения - кому что нести - с ними можно достичь взаимопонимания только на математической основе или по принципу "ты мне - я тебе". В добре старые времена было иначе. И вообще когда-то, если кто вел себя не согласно альпинистской этике, инструктор писал в альпкнижку: "ленив, труслив ,прожорлив", и дальнейший путь в альпинизме такому был перекрыт.

Я вздохнул и стал пристраивать кипятильник.

- Доставайте там из тумбочек посуду - сказал Гончар "лосям".

В это мгновение открылась дверь и в комнату вошел, точнее ввалился, а еще соответственней - торжественно прибыл Георгий Двали - инструктор альпинизма, мастер спорта, и мой давний дружбан.

- Гамарджоба, генацвале! - радостно раскинул руки Георгий. - Рад тебя видеть живого и здорового!

Мы ухватили друг друга в объятия. Георгия я не видел больше двух лет, и за это время он ничуть не изменился. Такой же - невысокого роста, поджарый, с утонченными чертами интеллигентного лица, а его выразительные губы, ровный римский нос и волевой подбородок с ямкой, зарождали подозрение, что среди его далеких предков, по-видимому, был кто-то из тех аргонавтов, которые прибыли с Ясоном в Колхиду за золотым руно.

Если бы кто-нибудь провел конкурс на звание "человека гор", то его, без сомнения, выиграл бы Георгий Двали. Был он потомком князя горной народности Двали, любил свои горы больше всего на свете, и занятие альпинизмом для него было таким же естественным, как для птицы летать. В промежутках между альпсезонами он жил в Тбилиси в квартире на Кобулетскому подъеме со старенькой мамой. Отец Георгия, известный грузинский ученый и тоже альпинист, погиб в горах где-то в семидесятых годах. При каких обстоятельствах - Георгий не рассказывал. Друзья звали Георгия "Гия". С ним мы познакомились в альплагере Баксан и ходили вместе в одной связке траверс хребта Хевай и четверку на пик Кавказа.

К горам у Гии было особенное отношение, не такое, как у нас, приезжих. Горы были его домом и он знал на Кавказе каждое ущелье и, по-видимому, каждую вершину. Допоздна мы гоняли чаи, гуторили, рассказывали альпинистские истории - правдивые и не очень, а затем Гончар достал гитару.

Гитара, ходила из рук в руки отдавая им свою нежность - смеялась и плакала, рассказывала о выстраданной любви и проклятой разлуке, о тяжелых шагах к вершине, о дружбе в горах и не только. Мы пели вместе с ней, и высокие горы, и широкая степь, и тундра, и тайга, ложились нам под ноги. Разошлись все из нашего "вигвама" только под утро.

***

Я был дежурным по альплагерю и, кроме всех забот, должен был встречать автобус с группой австрийских альпинистов, что в этот день приезжала из аэропорта Минводы. День выдался погожим, солнечным и дождя, как обычно после обеда, не было.

Автобус прибыл поз дно, после полудня и я, стоя у дверей, приветствовал пожатием руки каждого прибывшего и всех вместе приглашал пройти в зал учебной части. И вот вдруг за дежурным бородатым тирольцем из дверей автобуса спрыгнула Аленка.

- Здравствуй, - сказала она радостно и звонко, как будто мы виделись только вчера.

- Здравствуй, - ошарашено вымолвил я и замер, как вкопанный столб.

Кого-угодно я мог надеяться встретить из этого автобуса - первовосходителя на Эверест Норгея Тенсинга, славного альпиниста Кавказа Иосифа Кахиани, "снежного барса" и гималайца Славу Горбенко, или, даже, снежного человека, - и не удивился бы, но ее увидеть я надеялся менее всего.

Аленка, с тех пор стала еще красивее. Белокурые косы, собранные на затылке в тугой узел, правильный овал щек, красивый прямой нос и разлет бровей, над ним, серо-зеленые глаза и полные, похожие на лепестки тюльпана губы придавали ее лицу какую-то особенную привлекательность.

- А я знала, что тебя здесь встречу, - сказала она и, кажется, была готова броситься мне на шею.

- Откуда? - довольно глупо спросил я и отступил на полшага на всякий случай.

- Просто знала и все. Чувствовала. Возьмешь меня опять с собой на гору? - спросила и в то же время попросила она.

- Нет, не возьму, - сказал я как можно тверже, следя краем глаза, чтобы не разбрелись австрийцы.

- Я подменный инструктор без своей альпгрупы. Поэтому буду сидеть в лагере. Кроме двойки на пик Курсантов, меня Кудинов вряд ли выпустит. Если ты хочешь ходить на горы, попросись в отделение к Гончара или к Феде Митюхину.

- Я хочу ходить с тобой, - сказала Аленка. - Если бы мне суждено было прожить только один день, - я бы выбрала именно тот, когда шла за тобой в связке.

- Вот и замечательно, - сказал я. - Один замечательный день ты прожила, а второй замечательный наступит в альпгрупе Гончара. Иди здавай альпкнижку - мне австрийцев нужно вести к Кудинову.

Я жестом пригласил гостей идти за мной, но двое из них захотели взять с собой и "фройляйн". Молодому рыжебородому австрийцу, который настаивал больше всех я, по-заговорщецки подми гнув, сказал на ухо, истратив весь школьный запас немецких слов: "Эта девушка - курсант Ка-Джи-Би. Ферштейн?" "Я, яволь", - ответил он. И с того, как одеревенело его лицо, я понял, что "хохма" удалась. Австрийцы попрощались с Аленкой учтиво и только издалека. Потом, на ознакомительном выходе, я понял, что юмор у них относительно КГБ отсутствует абсолютно .

Конечно я задумывался над отношением к Аленке, и здравый смысл, слава Богу, пока еще брал верх. Девушки в таком возрасте, как она, не чувствуют течения времени, а потому и не способны учитывать этот фактор. Они смотрят на мужчину, который им сегодня понравился, и видят только свой идеал - любовника или жениха, искренне веря, что он неподвластен времени, и проектируют его, сегодняшнего, на всю жизнь. Но неумолимое время всего через каких-то десяток-полтора лет превратит сегодняшнего "мачо" в старикана, который будет сидеть рядом с ней на диване с одним только желанием, - погреть ноги возле батареи. Тогда у нее наступит разочарование, которое заменит раздражение, а раздражение захочет найти виноватого. И виновником будет назначен, конечно, избранник - "потому что ты на мне женился".

Я вздохнул и неожиданно для себя оглянулся. Аленка, с рюкзаком за спиной, шла к секционному домику разрядников.





***

На пик Курсантов - по единственному в этом районе маршруту второй "А" категории сложности - из альплагеря вышли сразу три альпгрупы: больше двух десятков альпинистов. Эта "двойка" была всем нужна "на схоженность", потому что на следующие горы учебная часть могла позволить выход только тем, кто вместе прошел такой маршрут. На восхождении я пристроился к двум незнакомым разрядникам третьим в связке и посредине длинной вереницы связок, без особенных трудностей преодолевал подъемы и провалы гребня, пока после полудня мы не взошли на этот пик. Краем глаза я время от времени замечал синюю пуховку Аленки в отделении Гончара, но ни на вершине, ни на спуске, а ни на обратном пути в альплагерь она ко мне не подходила.

"Вот и слава Богу, - подумалось. - Сходится в связке с каким-то из тех "лосей" - разрядников, взойдут они на две-три вершины и будет у нее новый "незабываемый" день".

Наивный, я и не подозревал, какие испытания готовит мне женский нрав всего через полторы недели.



***



После восхождения на пик Курсантов, Кудинов разрешил всем альпгрупам выход в высокогорье для спортивных восхождений. Целый день в учебной части я принимал маршрутные листы, проверял по альпкнижкам спортивные разряды каждого участника на соответствие заявленному маршруту и эта работа мне надоела не меньше, чем та, от которой убежал сюда.

По альплагерю бегали ребята и девушки с рюкзака ми, доверху набитыми консервами, хлебом, крупами, сухофруктами, палатками и снаряжением необходимым, для восхождений и выживания в высокогорье. На следующий день альплагерь опустел.

Утром - ни единой души из тех, что каждое утро стучали подошвами вибрамов на крыльце, ровняли молотками под окном изогнутые крючья на камне, верещали на все голоса, споря, как лучше сушить, латать, складывать снаряжение- не стало. Все они под рюкзаками, натоптанными под завязку, уже шагали по ледникам, сипухам мелкого щебня в кулуарах, где после одного шага вперед сползаешь на два назад, умываясь потом в тысячный раз, к стоянкам под Коштан-тау "3200", австрийкам под Джанги-тау и Мисес-кош под Дых-тау.

Проснулся я спозаранку от необычной тишины. За окном, как всегда, сверкала освещенная солнцем ледовая стена Ул-луауз. В комнате ни души. Я поднялся из кровати и стал одеваться. На столе белел лист бумаги. Сверху на нем, чтобы не унесло сквозняком, лежал титановый леодобурный крюк. Я узнал - это был ледобур Аленки - и торопливо взял записку.

"Мой любимый. Ты спишь и я не отважилась тебя будить. Я смотрю сейчас на твое лицо и вспоминаю Нальчик, когда я вот так сидела в больнице возле тебя. Ты так же спал, а в комнату через окно заглядывала ветка яблони.

Раньше, когда я шла за тобой на восхождение, мне казалось, что весь смысл моей жизни в том, чтобы вот так идти за тобой. Но, как оказалось, это тебе не нужно и обременительно.

Мне пора идти. Мы сейчас выходим на стоянку Мисес-кош на неделю. Я предчувствую, что мы больше не увидимся. Разве что когда-то потом, в каком-то городе, случаймо, в толпе прохожих я опять увижу твое лицо. Пусть этот ледобур когда-нибудь спасет тебя на восхождении.

Прощевай, мой любимый, и пусть тебе повезет. Аленка ".

Последнее предложение было написано торопливым почерком. Изнывая от оглушительного биения сердца в груди, я выглянул в окно. Далеко- далеко за белыми рукавами реки, на леднике, вытянувшись вереницей, уходили пять фигур. Которая из них Аленка - отсюда было не разглядеть. Казалось, они еще близко, хотя в действительности уже далеко и не догнать их ни за что.

Что-то горячее взорвалось во мне, залило грудь, подступило к горлу и я, едва не высадив двери, ринулся из комнаты.Как можно быстрее я промчался через лагерь к реке, потом напрямик зеленым склоном морены к тропинке и, потопая кросовками в мелкой гальке, добежал к мостику через боковой рукав реки. Под безумное биение сердца, со спринтерским временем, я выбежал на край ледника. Откуда-то у меня появилось второе дыхание и за двадцать минут я промчал ледником, перепрыгивая трещины, до перегиба. Но долго бежать таким безумным темпом в высокогорье невозможно и, уже задыхаясь, едва не падая от усталости, я изо всех сил крикнул:

- Аленка-а-а-а!!!

Горное эхо подхватило мой голос и, отбив от скал, понесло его ущельем. Я увидел, как она, последняя в веренице, медленно, очень медленно оборачивается, таки оглянулась, остановилась и, сбросив рюкзак, побежала мне навстречу. У меня утроились силы и мы бежим навстречу друг другу. Мы бежим навстречу друг другу! Мы бежим навстречу друг другу!!! Едва не разбившись, мы бросаемся в объятия. Я целую ее щеки, губы и потопаю в ее счастливых глазах. Впереди у нас-вечность.

Конечно, я никуда не побежал. А эта фантастическая картина промелькнула в моем воображении, пока падал на пол листок, выскользнув из руки. Я был героем не этого романа. Да и такая сцена могла пригрезиться разве что сумасбродному сценаристу бездарного кинофильма.





***

Два дня я бродил по альплагерю, не находя себе места от скуки, а на третьей пошел к Кудинову. Надежда, на обещанное "может на одну-две горы я тебя выпущу",все- таки не оставляла мою голову.

С замиранием сердца я постучал в двери альпинистского бога.

- Заходи, раз пришел, - сказал Кудинов из-за двери.

Откуда он узнал, что за дверью именно я - мне было не понять. Но на то они и боги, чтобы знать все.

Я вошел, скромно стал под картиной "Восход солнца в горах".

- На гору захотелось? - спросил Кудинов.

- Выпустите на тройку-четверку, какой-нибудь простенький маршрут. Вы тогда обещали.

- Раз обещал - значит, пойдешь. Как ты, акклиматизировался? Полностью уже возобновил форму?

- Все в порядке, чувствую себя "лучше, чем до аварии". Слышали этот анекдот?

- Не слышал. Ану расскажи.







- Значит так. Едет пьяненький дядька телегой по автотрассе и вдруг в телегу врезается джип. Конь, воз и дядька падают в кювет. Дядьке ничего не случилось, но лежит, громко ойкает и думает, сколько же ему заплатят откупного. Из джипа выходит мордатый пацан в черных очках,и видит - барахтается искалеченный конь около телеги. Достает пистолет - бах и прикончил лошадь. Подходит тогда к дядьке и спрашивает: "Как вы себя чувствуете, дедушка?" "Лучше, чем до аварии!!" - бодро выкрикнул дядька и убежал.

- Га-га-га-га, - рассмеялся Игорь Борисович. - Если ты и в самом деле чувствуешь себя лучше чем до аварии, то сходи для начала на стоянку в Теплый угол. Там отделение Двали ходит тройки с руководством участниками, а инструктор сидит без дела. Поэтому вы вдвоем сходите на Укю по четверке. Проверьте маршрут перед тем, как выпускать туда разрядников.

Я с благодарностью пожал руку Кудинову, уважительно притворил двери и побыстрее рванул к радиорубке, где сейчас шла радиосвязь с альпгрупами. Дождавшись, пока Гия вышел на связь, я сообщил, что завтра приду к нему и спросил, что принести. Гия надиктовал столько, что для доставки заказанного нужно было бы караван шерпов. Его альпинисты занесли на стоянку гору снаряжения, а продуктов взяли маловато и на третий день все уже сидели на голодном пайке, получая продукты только на восхождение. На складе я выписал тушонки, сгущенки, крупы и хлеба, сколько смог поднять и направился к себе в "вигвам" укладывать рюкзак.

Как мне дался подъем по осыпному кулуару под тридцатикилограмовым рюкзаком в ущелье Теплый угол - знает только тот, кто хоть раз туда ходил.





***

Через день, на рассвете, мы сидели с Гией под пиком Укю, рассматривая рыжую отвесную стену, которую снизу вверх наискось пересекала широкая черная трещина. Дальше вверху она почти достигает гребня. Снизу, из кулуара, веет, словно из аэродинамической трубы. Холодно. Гия кутается в пуховку, ожидая, когда я закончу радиосвязь. Наконец дали "ск" и я прячу рацию в рюкзак. Вверху утро началось уже давно, и вершины хребта Урал, по ту сторону ущелья, стоят на фоне хрустально чистой голубизны неба, освещенные солнцем, кажется, совсем рядом. Здесь еще сумерки. А наверху уже занимается день. Торжественно, как перед праздником. Внизу, над ледником, кружит стайка альпийских галок.

- Кай-кай-кай! - ветер доносит оттуда их резкие голоса.

Под их крики из памяти вынырнула песня Висоцкого:

Но что же ангелы поют

Такими злыми голосами?

Действительно, эти галки, будто черные ангелы, летают-кружат над нами: никуда от них не деться.

- Так что, идем? - спрашиваю Гию, одевая рюкзак. -Пойду по этой трещине, а ты подстрахуешь.

- Начнем вон оттуда, - он показывает рукой на полку возле нижнего края трещины.

Гия быстро поднимается по гранитным блокам, чтобы загодя забить крючья для страховки. Я иду вслед за ним, а из головы все не уходит: "Но что же ангелы поют такими злыми голосами?" Вот прицепилось!..

На скале удобные зацепки, и я быстро поднимаюсь по трещине, заклинивая в ней носки вибрамов. Потом выбираю шнур, страхуя Гию. Потом, сменившись, где-то через час мы преодолели стену и поднялись на плечо контрфорса пика Укю. Здесь нашлась удобная полка и мы присели отдохнуть. На рюкзаке разложили завтрак - банку сгущенки, несколько конфет, сухофрукты и чай, в баклажке.

Снизу, из ущелья, поднимается белый, как молоко, туман. Вокруг - заснеженные вершины и хребты сверкают от солнца вечным снегом. Дальше, за описанием маршрута, должно быть самое сложное место - сорокаметровая стенка. Я поднялся, выглянул за край гребня и увидел такое, от чего даже дыхание перехватило. Слева от контрфорса нависают отвесные скальные бастионы, а справа - единственный путь вверх через отвесную гладкую стену, которая сверкает напротив солнца, как отполированная. Обойти эту стенку никак, она - ключ от вершины.

Через полчаса мы вышли к подножию стенки. Бросили на пальцах кому идти первым - выпало мне. Осматриваю скалу, мысленно прокладывая маршрут. Слева наверху над скалой карниз, как бровь, поэтому придется идти вправо наискось, как и отмечено в описании маршрута.

Вместо ботинков обуваю галоши, развешиваю по обвязке скальные крюки с карабинами, привязываю репшнуром молоток так, чтобы можно было забросить его за плечо. Раньше мне такие стенки были за игрушку, но теперь как знать как там пойдет.

И я вдруг понял, что боюсь. Боюсь не этой стенки и даже не опять упасть. Я боюсь, что окажусь неподготовленным, не способным классно пройти эту стенку всего лишь четвертой скальной категории. А больше всего боюсь, что зависну там, вверху, где назад невозможно, потому что отвесно вниз километровая стена, а вверх никак, и тогда хоть спасательный отряд вызывай. Там, на стенке, не поможет никто, если сам не справишься.

Сохрани и помоги мне, Боже, и мой ангел - хрантель. Я втихаря перекрестился, вздохнул и двинулся к подножию стенки. "Но что же ангелы поют такими злыми голосами."

Гия привычно выдает шнур. Скала сухая, теплая, много зацепок и галоши держат хорошо. Прохожу быстро почти десяток метров. Стенка все круче, зацепки мельчают. Вот есть и трещина для крюка. Вставляю в нее крепкий титановый крюк и бью по нему молотком. Крюк после каждого удара все глубже прячется в трещине, "поет" все тоньше и тоньше. Я зацепил в него карабин с шнуром и пошел дальше вверх. Плита, как лопасть пропеллера, вверх отвесная, а вправо немного более пологая и я, поднимаясь, траверсирую вправо, ища следующую трещину. Над крюком я поднялся уже метров на пять, поэтому понимаю, что если сорвусь - падать мне пять метров до крюка и столько же после него - следовательно десять метров, да еще Гия, страхуя, должен протравить шнур метра на три, следовательно вместе тринадцать и где-то на метр вытянется шнур от рывка. Таким образом, если сорвусь, почти четырнадцать метров полета. Это как из крыши пятиэтажного дома, поэтому лучше не рисковать.

И все-таки нахожу трещинку. Вставляю в нее тонкий, широкий крюк-листок и после нескольких ударов молотком он крепко засел в трещине. Теперь можно и отдохнуть. Пол-стенки пройдено.

Я цепляю в крюк шнур самостраховки и зависаю, освободив руки- ноги от напряжения. Ту зацепку я заприметил, еще когда висел на скале. Я стал ногой на крюк и достиг ее рукой. Цепляясь за крошечные выступы, я достиг края плиты, уперся ногой в какое-то углубление на ребре и выглянул из-за скалы.

- Ух! - вздохнулось с облегчением.- Полки. Хорошие полки, как будто лестница, шли дальше вверх вплоть до гребня.

- Живем! - заорал я изо всех сил. И в это мгновение нога скользила из углубления. Я обоими руками уцепился сам не знаю за что и меня всего облил холодный пот. Гия, кажется, ничего не заметил. Обдирая руки и колени, я выкарабкался на полку и, утоляя дрожь рук, накинул петлю самостраховки на ближайший камень.

Дальше пошло проще. Я подстраховал Гию, который нес свой и мой рюкзаки, подтягивая его в самых сложных местах, а затем мы поднялись по полкам на гребень.

Вершина - желанная, прекрасная, ослепительно-белый снежный купол - была уже рядом. Обходя скальные зубцы - "жандармы" гребня, мы через два часа вышли на снежный шпиль посреди неба. Оба чуть ли не падали с ног от быстрого темпа подъема, но это было таким счастьем.

Вволю насмотревшись на близкие и далекие вершины, на отблеск моря на горизонте, мы оставили в жестянке тура записку и пошли вниз простым маршрутом на перевал. Ровный снежный склон уходил вниз к гребню, который дальше уходил к леднику, переходя в широкий осыпной кулуар.

Крутым склоном вниз мы поехали на подошвах ботинок, как на лыжах, тормозя о снег штычками ледорубов, и от этого спуска утехи было не меньше, чем от восхождения на вершину.

Я остановился вблизи камней гребня, которые, словно спина динозавра, выныривали из-под снега. Здесь мы с Гией собрали шнур в кольца и быстро направились вниз, перескакивая из камня на камень. Обходя высокий, с черными пятнами лишайника "жандарм", я вдруг почувствовал чей-то взгляд в спину. Никого там, конечно не могло быть. Ну откуда взяться чему-то живому на высоте почти четыре тысячи метров? А все же ощущение таково, будто за спиной кто-то есть. Оглядываюсь. Никого. Рыжие камни гребня, солнце сверкает на снежном склоне, исчерканном полосами наших следов. Шнур натянулся и я заторопился вперед. А все же какой-то недобрий осадок остался под сердцем. На память пришли наинеимовернейшие истории о "черном альпинисте". Рассказывали, что он подстерегает в высокогорье тех, у кого нечистая совесть. "Приходят же в голову такие глупости", - подумалось. Да и совесть у меня чиста - ни перед кем я не провинился.

Торопясь догнать Гию, перескакиваю из выступа на выступ. Вот, опять как будто украдчивые шаги за спиной. Даже камень покотился. Резко оглядываюсь - никого. Я сделал шаг и камень под ногой вдруг пошатнулся и вывалился из скалы. Потеряв равновесие, я взмахнул руками и упал на крутой склон. Ботинки заскользили по обледеневшей скале но я все же успел ухватиться рукой за какой-то камень.

- Держи! - крикнул я изо всех сил и краем глаза заметил, как Гия, выпустив из руки кольца шнура, будто ужаленный прыгнул на противоположную сторону гребня. Я сильнее зажал кольца шнура в руке.

Рывок, шнур, подтащил меня кверху. Камень, за который я ухватился, был тоже едва примерзший к скале и покатился в обрыв. Гия закрепил шнур и выглянул из-за гребня.

- Держу, - донесся оттуда его голос.

Выбраться обратно на гребень было делом нескольких секунд. Счастье, что я не выпустил из руки кольца шнура - иначе висеть бы мне внизу и карабкаться кверх по обледеневшей скале.

- Что произошло? - встревоженно спросил Гия. -Ты цел? Не поломался?

- Камень "живой" под ногой. - виновато сказал я, ощупывая ногу. Ступню я таки немного подвихнул, потому что в щиколотке болело сильно.

Нахрамывая, я направился вслед за другом к осыпному кулуару, что выходил на ледник. По леднику мы под вечер спустились к лагерю и там, напившись вволю чая, заснули в нашей палатке, как в маковке.



***

Игорь Борисович Кудинов собрал инструкторов в зале учебной части.

- Ростовчане из поисковой экспедиции послезавтра выходят на Шхару, - сообщил он после разбора горовосхождений.- Пятеркой "Б" по маршруту Томашека. Подстраховать их нужно, на всякий случай. Там камнепад днем бьет по маршруту. И заодно нужно гребень "5А" проверить.

Обернувшись ко мне, он прибавил: - Твой друг Гончар берет руководство восхождением, и Двали тоже хочет пойти - его группа отдыхает после горы. Пойдешь с инструкторами? Еще одного найдите кого-то из разрядников.

Это был подарок судьбы! Восхождение на Шхару, да еще таким маршрутом, в этом сезоне мне и не снилось. Тем более, что именно на "четверке" этой горы я и сорвался в прошлом году.

Вернувшись в наш "вигвам", я застал там Гончара, который уже готовился к восхождению. Он сидел за столом, вписывал в маршрутный лист "кроки", тщательно вычитывая описание маршрута из книги Наумова.

- Слушай, с нами на гору одну девушку нужно взять, - сказал он мимоходом, когда я, сияя от счастья завалился, в чем был, на кровать.

- Записывать ее в маршрутный лист? Как раз четвертого недостает.

- А это случайно не Аленка из твоего отделения? - подозрительно спросил я.

- Она, конечно, - сказал Гончар. - Ей первый разряд нужно закрыть пятерочным восхождением.

Меня будто мопнией ударило.

- Категорически против, - сказал я и поднялся из кровати.

- Ты обижен на нее, что ли? - спросил Володя.

- На обиженных воду возят, - ответил я. - Не люблю с женщинами ходить на восхождение. Один раз пренебрег правилом и попал в неприятность.

- Так ты суеверен, что ли? - шутя спросил Гончар. - Если женщин не любишь, то кого?

Он, конечно, был "заинтересованной стороной", потому что заботился, чтобы как можно больше участников из его отделения завершили спортивные разряды.

- Не суеверный и традиционной ориентации! - сказал я. - Но без нее будет лучше.

- Слушай, старый, ты не прав, - Володя положил мне руку на плечо. - Ей именно эта комбинированная контрольная пятерка нужна. Каждому, и ей тоже, нужно дать шанс. Тебе же Кудинов сделал исключение. Вот и ты отблагодари кому-то.

-И тем "кому-то" обязательно должна быть она? - сказал я не без иронии.

- А почему бы и нет? - ответил Володя. - Ты ходил с ней в двойке на пик Курсантов ? Ходил! Сходженисть в этом сезоне у вас есть? Есть! Кого ты, кроме нее, возьмешь четвертым, чтобы и сходженность была, и право выхода на пятерку? А главнее всего - она еще и врач.

Его неопровержимая логика существенно покачнула мое упрямство. Я не знал, что ответить.

- Давай так, старый, - сказал Гончар. - Я ее сейчас позову, вы поговорите себе и выясните все ладом. А тогда или идите на восхождение, или спиной к спине и кто дальше прыгнет.

- Годится, - ответил я. Этим "или", а точнее - такой постановкой вопроса он, как руководитель восхождения, ставил под сомнение и мое участие, потому что подобрать мне другого напарника было маловероятно.

Через несколько минут он привел Аленку в наш "вигвам".

- Хочешь идти с нами на Шхару? - спросил я.

- Хочу, - коротко ответила она.

– Ты же зарекалась в прошлом году туда ходить, - сказал я раздраженно. - И эта пятерка не для тебя. Туда шесть часов подхода по леднику, а на маршруте день гребнем идти - не каждый мужык выдержит, ночевка, еще день к вершине и спуск по пути подъема. Ты не представляешь, что это такое.

- Хочу пойти с вами. Я осилю маршрут, - она уверенно смотрела мне в глаза.

- А если не возьмем?

- Пойду вслед за вами. Как вы мне запретите? - упорно сказала она.

Я молчал. Молчала и она. Тишина набирала невозможного тембра.

- А я для тебя стихотворение нашла и уже научилась читать по- украински, - неожиданно сказала Аленка голосом школьницы.

- Хочешь, прочитаю? Она достала из кармана куртки небольшую книжечку и раскрыла на закладке. "За плугом солнца. Неонила Стефурак" - прочитал я на желтой обложке.

Я знаю - ты не вспоминаешь, не скорбишь,

Один в мире падаешь, встаешь.

Ты приручил холодную дикую стужу,

Я-теж:.

И нас с тобой греют - не согреют

Дороги, друзья, воспоминания, слова.

Идет представление. Там в первом действии

Ты был жив. И я была жива.

Она читала стихотворение и жила им, а я смотрел и "закипал" понемногу. Ситуация, как по мне, была просто невозможной.

"Если она сейчас еще и петь начнет, - подумалось мне, -брошусь в реку. Это же какой-то сумасшедший дом, а не альплагерь".

Вернулся в комнату Гончар и молча уставился на нас взглядом. Я только на мгновение представил себе, как мы идем по леднику и отгоняем назад эту сумашедшую, и мне сделалось нехорошо.

- Чему быть - того не миновать, - сказал я, держась за сердце. - Пиши ее в маршрутный лист.

Если судьба человека действительно проложена Всевышним по спирали, то это был виток невозможной крутизны.



***



Солнце, будто только что отчеканенная золотая монета, выкатилось из-за горизонта и снег на куполе Шхары вспыхнул блендо- пурпуровым отблеском. Долины еще спят в темноте, закрытые пеленой белых, как молоко, туч. Вокруг, сколько достигает глаз, протянулись заснеженные хребты. Небо - темно фиолетовая бездна.

- Выдай веревку! Еще, еще выдай!..

Выбивая рантом ботинка ступеньки в твердом фирне, поднимаюсь вдоль острого, как нож, снежного гребня. Крутизна склона такова, что к снегу можно коснуться локтем. Там, где фирн особенно твердый, приходится вырубать ступеньки ледорубом. Скалки льда, будто искры, вылетают из-под острия и скользят по склону в бездну. Позади, с противоположной стороны гребня, видно красный шлем - Аленка, следя за каждым моим движением, выдает веревку вслед моим шагам. О ней, Гончар говорил как главный аргумент, "врач", хотя в действительности она только студентка четвертого курса мединститута - правда, в горах это не что-нибудь. Внизу, на скальном острове, видно вторую нашу связку. Володя и Гия уже, вероятно, минут двадцать разговаривают по рации с лагерем. Нас оттуда не видно, и лагерь все не дает "СК" потому что нас плохо слышно, как и другие альпгрупы, что находятся на маршрутах. База просит "ретранслировать"их сообщения.

- "Сатурн-четыре" спрашивает информацию в "Сатурна-пятнадцять", - долетает издалека снизу голос Володи. Ни один склон раньше не давался мне так трудно, как этот. Виной тому бессонная ночевка на "австрийских стоянках" и то, что я и до сих пор не набрал спортивной формы. На подходе я, умываясь потом, едва успевал за передней связкой.

Далеко на дне ущелья видно серый ледник, весь исчерчен трещинами, как будто развернутый свиток, на котором горы пишут свою летопись. Оттуда сегодня на рассвете мы вышли на восхождение. Как будто чужестранцы-завоеватели, мы вторглись на непокоренные земли: в сумерках преодолели ледопад и по крутому снежно ледовому кулуару поднялись на гребень. Но мы пришли не покорять эти пространства. Высказывание "альпинисты покорили вершину" ошибочно. Горы невозможно покорить. Они вечны и вечность делает их непобедимыми. Мы можем лишь на короткое время взойти на вершину, воспользовавшись милостью или, может, безразличием горы. Схема здесь простая. Если светит солнце - ты идешь, пробираешься заснеженными склонами, останавливаешься перед скальными стенами, разыскивая зацепки, трещину для крюка и, преодолев их, опять идешь, то потопая по пояс в снегу, то балансируя на скальных полочках. В ненастье мы прячемся в палатке и вместимое наших рюкзаков является источником жизни. Вот такие правила игры с горами. Но придерживаться их - это еще не значит преодолеть маршрут. Все зависит от того, готов ли ты взять на себя все самое трудное, зависит от товарища, который держит веревку, от твоего опыта. Но даже и это еще не залог успеха. В конечном счете, восхождение зависит от того, посчастливится ли на мар шруте и удастся ли в самое тяжелое мгновение преодолеть в себе страх. Но ходить здесь, все время преодолевая страх, тоже невозможно. Рано или поздно он все равно побеждает. Тогда укладывают рюкзак и, не поднимая глаз, говорят: "Понимаешь, хватит мне этих приключений. Теперь пошли такие маршруты". И товарищ уходит. Что же, по-своему он прав. Чтобы идти на вершину, нужно, чтобы это было призывом любви. Все на земле приходит из любви, и когда она исчезает - не стоит изображать из себя влюбленного. Только те, кому горы стали мерилом жизненных успехов, не оставляют их до конца своих дней. Но в этом и кроется главная опасность. На восхождении порой случается и непоправимое. Тогда на придорожном камне появляется новая табличка: "Погиб при восхождении на…".

Сколько их, этих знаков чужих трагедий, разбросано по скалам Домбая, Баксана, Безенги? Не сосчитал, наверное, никто. Мы возлагаем к ним цветы, сорванные здесь же, на альпийских лугах, и минуту стоим, выполняя неписаный ритуал, чтобы заслужить милость вершин.

Первый луч солнца падает на наш склон и снег вокруг окрашивается в бледно- пурпуровый цвет. Пройдет несколько минут и вместо него наступит ослепительно-белый отблеск, и тогда начнется "белый ад".

Что именно завлекло Коккина - альпиниста из туманного Альбиона - сотню лет тому назад подняться на Шхару - теперь, наверно, не ответит никто. Но дело было сделано, и от лета 1887 года этот маршрут на Шхару через северо-восточный гребень назван его именем.

Я иду первым в связке всего несколько минут, а уже хочется, чтобы кто-то подменил, дал возможность отдохнуть. Сначала все выходило неожиданно легко, но уже через несколько десятков шагов четырехкилометровая высота дает о себе знать и теперь едва передвигаю ноги. Гребень кажется бесконечным. Изогнувшись серпом, остро отточенный безумными зимними ветрами, он гдето на краю неба упирается в предвершинный купол Шхары. Сколько же нам идти туда? За описанием маршрута, два дня. А сколько придется в действительности?

Шаг, еще шаг. Сердце бухает так, как будто вот-вот должно выскочить из груди. Когда уже, наконец, закончится эта мука? Ледорубом прощупываю каждый метр склона. Здесь запросто можно провалиться на ту сторону гребня, где километровая стена, или сорвать карниз. Впереди сверкают в лучах солнца островки натечного льда. Еще только этого недоставало!

- Внимание! Выхожу на лед. Смотри… - мой голос теряется в снежных пропастях.

- Держу, - отзывается Аленка. - Одень "кошки".

Если бы ... Мои "кошки" прицеплены к рюкзаку и к ним теперь рукой не дотянуться. Пробую закрутить ледовый крюк, но лед шелушится и "не держит". Старательно вырубаю ледорубом ступеньку и осторожно переступаю, стараясь не поскользнуться.

- Веревки три метра, - доносится голос Аленки.

Наконец-то все! Теперь нужно обустроить место, где можно надежно стать и страховать напарника. Уперевшись коленями в склон, я всем телом наваливаюсь на ледоруб. Он тонет по острие в твердом, спрессованном снеге. На полную грудь хватаю морозный воздух. Перед лицом множество солнц сверкает в каждой крупинке фирна и, кажется, будто снег горит, переливаясь бездымным химическим пламенем.

Аленка начала подниматься по моим следам. Выбираю веревку, перебросив его через ледоруб, кольца сбрасываю вниз по склону. Время от времени бросаю туда взгляд и всей спиной чувствую, что под ногами полуторакилометровый крутой склон.

Аленка подходит ко мне и так же забивает в фирн ледоруб. Дышит трудно, с надрывом.

Тайком я любуюсь ее загоревшим лицом, локоном белокурых волос, которые выбились из-под шлема.

- Устала? Возьми баклажку. Там есть еще несколько глотков чая.

- Нет, спасибо, - девушка тяжело дышит. - Давай я отцеплю твои "кошки". Ты же бог знает как стоишь. Ничего, кажется, не кроется за этими обычными фразами, а сколько в них тайного содержания! Последние капли влаги из фляги - в них искушение всех родников земли, но пусть вода останется для того, кому она более нужна, - и неприкосновенный запас будет странствовать с нами до вечера. Отцепить из рюкзака "кошки" - только пол -дела. Их нужно еще и одеть на ботинки - а это на крутом склоне, в снегу, когда пальцы липнут к холодному железу - процедура не из приятных.

Где-то в полдень мы вышли под тридцатиметровый скальный взлет. По пояс в снегу стоим, осматривая скалу. Внизу довольно большие, в подтеках натечного льда, блоки, а дальше засыпанная снегом почти отвесная стена. Это та же скала. Она разделила мою жизнь на "до и после". Круг замкнулся. Я стоял на том же месте, где лежал в прошлом году, с той только разницей, что стал совсем другим. Но соседним вершинам это было абсолютно безразлично. Они никого не любили и никогда и никому не давали ни о чем ответа, а были всего только зеркалом, в котором каждый мог увидеть себя таким, каким ты есть в действительности.

"Завоевать - или дома не бывать", - мелькнула у меня мысль. Развешиваю по обвязке карабины с крюками, мысленно прокладываю путь подъема.

- Давай я пойду первым, - предлагает Володя.

Он аккуратно складывает в кольца веревку и тоже смотрит вверх на скалу.

- Лучше стань на страховку. Пусть Аленка немного отдохнет, - ответил я.

- Там одна веревка "четверочного" лазания, - сделал он вывод. - Это здесь ты сорвался?

-Здесь.

- Уверен, что пройдешь? - он оценивающе смотрит на меня.

"А черт его знает, смогу я там пройти, или нет", - подума-лось. Но, собравшись с духом, я сказал:

- Пройду, конечно. И тогда я ее почти прошел - просто не повезло.

Володя молча бьет крюки, цепляет в карабин мой шнур. Аленка и Гия достают из рюкзаков пуховки, утаптывают снег. Я снял свой рюкзак, поправил обвязку на груди, потом карабины с крюками на ней, проверил, належно ли привязан молоток , айсбайль... И вдруг понял, что просто медлю, оттягивая то мгновение, когда придется опять стать один на один с этой стеной.

Неожиданно из памяти выныривает песня Высоцкого, которую я безгранично люблю:

Но вот исчезла дрожь в руках – теперь, наверх.

Но вот сорвался в пропасть страх - невек, навек.

Для остановки нет причин - иду, скользя.

И в мире нет таких вершин, что взять нельзя.

Я чувствую, как мою неуверенность заменяет какой-то эйфорийный прилив радости.

- Теперь - наверх! Пошел! - привычная команда толкает меня вперед.

По обледеневшим глыбам поднимаюсь на несколько метров вверх. Коченеют руки на заснеженных зацепках. Ноги в "кошках" с противным скрежетом скользят по обледеневшим камням. Какое-то недоброе предчувствие шелохнулось под сердцем, но разве здесь можно считаться с предчувствием? Моя тень кользнула скалой и замерла перед крутым взлетом стены.

"Ты спятил? - шепнул вдруг из тени мой двойник. - Да здесь же не пройти. Эта стенка не четвертой, а пятой, категории. Здесь не каждый мастер-скалолаз пройдет. Засыплешься!"

"Пройду", - возразил я и принялся снимать из ботинок "кошки".

"Или опять сорвешься и тебя не будет - шепнул мой двойник из тени. - Остановись. Скажи, что снова ногу подвернул, - зашипел он. - Пусть грузин идет первым, а ты уже потом, по закрепленному шнуру поднимешься, как все. Кому нужно это глупое геройство?"

- Бог не без милости, а казак не без доли! - сказал я неожиданно вслух и сделалл шаг. Моя тень скользнула к краю стены и исчезла внизу в пропасти.

"Прощевай!" - кажется, донесся снизу голос того, из тени.

Быстро поднимаюсь на десяток метров вверх. Зацепки мелкие, сглаженные вниз. Забиваю в широкую трещину крюк-короб, цепляю в него карабин с оттяжкой и преодолеваю еще несколько метров вверх. Отсюда начинается настоящее лазание. Вблизи стена не выглядела такой страшной и я немного успокоился. Стараясь не смотреть вниз, нащупываю наверху небольшую зацепку. Подтягиваюсь, упираюсь ногами в какой-то выступ. Рукой пробую нащупать и еще что-то повыше. Ага, вот и зацепка. Залапаная, значит ходят именно сюдой. От мысли, что я на правильном пути, вернулась уверенность. Вправо вверх пошла небольшая полочка шириной с ребро спичечной коробки. Придерживаясь руками за выступы скалы, я пошел по ней на носках вибрамов. И вдруг я заметил крюк. Старый, из кованого железа крюк крепко сидел по ушко в трещине. Ради уверенности я ударил по нему молотком. Крюк тонко "запел". Я зацепил в него карабин с веревкой и подумал: "Кто же бил его здесь? С такими крюками ходили еще до войны. Следовательно, кто-то из первых. Жалко, что никогда не узнать, кого благодарить, за этот крюк ,который не вылетит как тогда, мой верхний".

Дальше вверх шла отвесная плита. Как будто издеваясь, она сверкает в лучах солнца подтеками натечного льда и гладкой, покрытой пятнами лишайника поверхностью. От мысли, что нужно идти тудой, у меня даже похолодело внутри. Вернуться? "Вернуться, пока не поздно", - мелькнула мысль. Вниз двадцать метров вертикали. Если сорвусь, а Володя вовремя не отпустит шнур - будет хлесткий рывок и шнур не выдержит. Тогда падать мне аж туда, к кулуару, что оскалился острыми ребрами камней. Пора забить очередной крюк, но я нигде не нахожу пригодной трещины. Может попробовать влево? Там, кажется, проще. Траверсирую, но здесь еще круче. И в это мгновение появляется страх. Не те мурашки, которые пробегают по спине от неожиданной опасности, а настоящее отчаяние и страх. Я поднимаюсь все выше по скале, но все во мне уже изменилось. Исчезла уверенность и я почти физически чувствую, как бездна протягивает снизу ко мне свои цепкие руки. В голове рой мыслей: "Эта зацепка выдержит? Еще станет сил подняться вон туда? Забить крюк! Нужно забить крюк!" Но все трещины замурованы натечным льдом.

Холодный пот ручьем стекает по спине. Нет больше ни красоты утра, ни друзей, что ожидающее смотрят снизу. Я один во вселенной. Я муравей, который упрямо царапается вверх по отвесной стене.

Холодея спиной, которая давно взмокла от пота, я зацепился руками за какие-то микрозацепки наверху и гладкая плита поползла вниз перед глазами. В голове мелькают какие-то отрывки мыслей и весь смысл жизни переместился в кончики пальцев. Все исчезло - погожий день, огромный мир за спиной. Есть только отблеск солнца и эта скала перед глазами, по которой я щупаю рукой, отыскивая миллиметровые зацепки, глажу ее ладонями нежно, так, как гладят только любимую женщину.

Перед глазами вдруг появилась тоненькая трещина, которая немного расширялась вверху. Уперевшись носками в какой-то желобок скалы и держась бог знает на чем, я достал одной рукой тонкий титановый крюк, подстраховал на всякий случай резинкой и попробовал достичь трещины. Лезвие крюка скребло плиту и спряталось в трещине. Молотком я легонько ударил по крюку. "Дзинь" - и крюк вылетел из трещины, повис на резинке. Я вставил крюк снова в трещину и ударил еще раз молотком. За третьим ударом крюк крепко заклинился. На грани сил я добил его, пока он не "запел", зацепил короткий шнур самостраховки и завис, откинувшись от скалы.

Тишина вокруг. Кажется, что и я, и эта гора очутились где-то во вселенной. Изредка налетает ветер, холодит лицо. За спиной, по ту сторону крутого снежного провала, почти отвесная стена Дых-тау, закованная в лед, похожа на панцирный бок какого-то громадного чудовища. Солнце уже по ту сторону гребня и потому здесь, в тени, особенно холодно. Наверху пролетают прозрачные тучки. Там видно край плиты, к которому еще метров десять.

Я отдохнул, собрался с духом и отважился двинуться дальше. Прислонившись к стене, я вложил в верхний край трещины наитоншую закладку, подтянулся, встал ногой на крюк. Медленно я поднимаюсь дальше вверх, чувствуя в душе только безумную радость за каждый пройденный сантиметр.

Неожиданно быстро снова наваливается усталость. Руки совсем замерзли, потеряли чувствительность и я понимаю, что через несколько минут "созрею" и сорвусь вниз.

"Успокойся. Только успокойся, - прошу себя вслух. -Тут никто не поможет. Ты должен пройти эту стенку". Зацепки будто смазали маслом. Рядом с рукой на выступе замечаю несколько красных пятен. Откуда они? Ага, руки. Ледовые скалки, будто лезвия , порезали кожу на пальцах и из них сочится кровь. Нужно снова забить крюк - но нигде нет ни единой трещины. А до верха стены осталось всего только полтора метра - не больше. "На грани" я преодолеваю последние метры и, перевалившись через край стенки,лицом вниз падаю в снег. Не чувствую ни его ледяного прикосновения, ни ветра, который проносится над гребнем. Слизываю из запеченных губ снег и глотаю холодную влагу.

Хочется безконечно вот так лежать, прислушиваясь, как напряженно стучит собственное сердце. Оно заполонило целый мир. Большой, безкрайний мир, он весь сейчас во мне.



***



Большой, безкрайний мир -он весь сейчас во мне. И снова, как и тогда, когда лежал под этой скалой,мне привидился дом, где прошло детство, старый сад и зарослая ивняками река, которая влекла к себе, обещая покой.

Конечно, это марево, но я выразительно вижу за рекой и лугами над высокой кручей вал древнего городища. Никто не знал когда и какие люди там жили. Говорили только - что жили там когда-то наши предки. Я вижу и себя - русого, сероглазого ангела младшего школьного возраста, в белой, не совсем чистой рубахе, черных вельветовых штанишках, уже коротковатых и, конечно, босого. Я верю, что в нашей Церкви живет Бог, что вечером у реки в ивняках собираются утопленницы - мавки, и что в старом колодце сидит страшная жаба, которая каждому, кто туда упадет - "сиськи даст".

На зеленый праздник - Троицу - на городище непременно пылал большой костер, который видно было отовсюду. Бабушка рассказывала, что Господь в этот день отпускает души предков на землю и они сидят там, на городище, вокруг костра и варят юшку. А кто у них той юшки отведает, тот будет знать все на свете. Еще бабушка говорила, что наши предки на Купала шли к реке, где девушки пели купальские песни и пускали на воду венки. Какой девушки венок приплывет к венку парня - с тем она и идет.



- А куда идет? - попробовал я узнать о все точно.

– Вот когда ты вырастешь, то узнаешь. - многозначительно ответила бабушка и завела купальскую песню, которую слышала еще от своей прабабушки.

- А какими были наши предки, бабушка? - не угомонялся я.

Бабушка перестала петь, достала из дедушкиного стола большую книжку в потертых обложках, одела очки и, полистав страницы, подала мне. "Убиение Аскольда и Дира Олегомь" - прочитал я под иллюстрацией. Усатые и чубатые воины в железных латах с мечами и копьями стояли как стена на берегу какой-то, по-видимому, нашей, реки.

Я побежал смотреть из нашего двора на костер на городище и страстно желал подняться крутым склоном к закованным в железо воинам-предкам и попробовать их юшки.

Было мне уже лет десять, когда я взялся осуществлять свою мечту. На Троицу под вечер я тайком пошел через луг к реке. На берегу, связав в узел штаны и рубашку, я примостил их на голове, переплыл реку и через шаткую трясину перебрался к подножию крутого склона.

Солнце уже скатилось на запад и пряталось за краем далекого леса. На горе вот-вот должны были сойтись пращуры разжигать костер. Собравшись с духом, я полез на крутой склон. Руками цеплялся за стебли травы и поднимался все выше и выше. Когда, устав, я оглянулся вниз - под сердцем похолодело от страха. Слезть назад из такой кручи было уже невозможно. Упираясь пальцами босых ног в землю и цепляясь руками за траву, я дальше полез вверх с упорством самоубийцы.

И таки я сорвался. Из-под самого верха покатился кубарем по травяному склону и не разбился, может, только потому, что упал на кусты у подножия кручи.

Немного опомнившись, я с трудом поднялся. И в то же мгновение почувствовал боль в левой руке и плече. От боли и отчаяния я горько заплакал. Не видать мне предков и не попробовать мне заветную юшку.

Я сидел и плакал на всю губу, пока от сенокоса не подъехал воз - драбиняк. На возу, на куче травы, сидел незнакомый дядька.

- Тпру! - сказал дядька коням и воз остановился.

- А какая трясця тебя понесла туда, сорванец? - сердито спросил дядька. - Ты же, как куль, катился сверху. Ану подними-ка руку, подними говорю.

Я, плача, прижимал руку к груди и все же попробовал ее поднять. Хотя и болело в плече - рука поднялась.

- Выше, выше подними - сказал дядька.

Я поднял руку еще немного выше.

- Ну, слава Богу, ничего не сломал, - сказал дядька. - Дать бы тебе пару раз кнутом по заднице, чтобы не лазил на кручу. Ну чего тебя туда понесло?

Я со страхом смотрел на кнутовище в дядькиных руках и уже чувствовал его на себе где-то ниже поперека.

- Ты чей? - все еще сердито, спросил дядька.

- Левонов, - назвал я наше уличное прозвище.

- Знаю твоего деда, - сказал дядька примирительно.

- Вот расскажу ему, как внук едва вязы себе не скрутил. Он тебе задаст . Садись на воз, быстро.

Можно забыть свое прошлое, сбросить его, как старую одежду, и выдумать себе новую биографию, родословную, фамилию, но невозможно изменить своего естества, взлелеянного прошлым, матерью и родными. Антуан де Сент- Экзюпери сказал об этом в гениальной книге "Планета людей":

- "Мать передала детям не только жизнь, она их научила родному языку, доверила им богатство, тщательно собранное в течении веков, - духовное наследство, которое получила когда-то на хранение она сама, - скромный запас традиций, понятий и легенд, - все то, что отличает Ньютона и Шекспира от пещерного жителя".

.От ледяного холода и пронзительного ветра, который проносился над скалистым гребнем, я наконец опомнился. "А если бы тот дядька ударил меня кнутом, - мелькнула мысль, - может быть, тогда моя жизнь пошла бы совсем по другому руслу?"





***





Собравшись с силами, я встаю над краем обрыва. Внизу Володя и Гия размахивают руками. Вершина скалы с огромным снежным карнизом, как крыло птицы, повисла над бездной. Обточенный ветрами гребень, похожий на лезвие пощербленой бритвы, тянется вверх, к выходу на плато. Первый крюк тонко зазвенел под ударами молотка, по ушко, прячась в скале. Его серебряный голос плывет над горами, как праздничный перезвон на Пасху.

Шнур закреплен. Теперь можно отдохнуть. Пить хочется нестерпимо. Жаль, что моя фляга с чаем осталась внизу, в рюкзаке. Зачерпываю пригоршню снега и пробую им утолить жажду. Но это все равно, что глотать иглы. В голове слегка туманится. Это, вероятно, от высоты, а может от переутомления. Ничего. Сейчас сюда поднимутся друзья и все будет в порядке. Это как вера в грядущее. Придут друзья и исчезнут голод и жажда. Каждый в одиночку здесь ничто, а вместе мы - как костер, от которого теплее всем, даже этим горам.

Солнце уже скатилось за полдень, серебром сверкает на куполе Шхары. Справа полукругом ледовый цирк. Оттуда время от времени слышно грохот лавин. Идет вечная война горы с долиной.

Над краем скалы появилась рука, потом синий шлем "касида". Гия, проталкивая по шнуру "жумар", вышел на гребень. На фоне неба его худощавая фигура кажется еще выше. За минуту он умостился возле меня.

- Слушай, верхнюю часть стенки ты со "сванской страховкой" прошел. Так могу только я ходить! - его голос даже дрожит от возмущения.

- Не было там трещин. Ну не было! Ты же видел - там везде натечный лед, - попробовал я как-то оправдаться.

- Нужно было дальше вправо идти, а не в лоб. Теперь я пойду первым, - заявил Гия категорически. Оправдываться никак. Я нарушил главное правило: на любом рельефе нужно уметь обеспечить страховку. - Устал? - спросил Гия уже мягче.

- Не то слово. Есть что-то попить?

Гия достал из рюкзака обшитую зеленым сукном солдатскую баклажку.

- Пей, камикадзе, чай, кажется, еще не остыл, - сказал он примирительно.

От нескольких глотков по телу разлилось блаженное тепло. Люди в долине не знают, что такое вода. Я держал в руке одно из наибольших благ на земле и, как скряга, спрятал баклажку с остатками чая в рюкзак.

- Пора идти, - Гия взглянул на часы и поднялся. Я принялся выбирать веревку их связки. Гия обошел карниз и исчез за гребнем. Опять одиночество, но теперь я звено, которое соединяет цепь. Через несколько минут на гребень вышел Гончар. Вероятно, подъем по стене дался ему легко, потому что он сразу двинулся дальше по следам.

- Вынь из карабина нашу веревку, - сказал он не останавливаясь и сбросил мой рюкзак .

Как просто. Все так буднично просто в мимоходом оброненной фразе. Кое-кто, отправляясь в магазин, говорит в десять раз больше. Но настоящая цена словам не в том, что они значат, а в поступках, что за ними кроются.

- Поднимайся. Принимаю, -позвал я Аленку.

- Иду-у-у, - донеслось снизу.

Медленно выбираю шнур. Наверно, ей там нелегко, хотя идти с верхней страховкой - одно удовольствие. Прошло несколько длинных минут и Аленка наконец поднялась на гребень, уцепилась руками в карабин. Я зацепил ее самостраховку и она тутже упала на снег гребня.

- Я не смогла выбить два крюка, - сказала она, трудно дыша.

- Пусть остаются потомкам, - сказал я, не чувствуя наименьшего сожаления за теми крюками, хотя вообще-то оставлять снаряжение не скале не принято.

- Что там видно дальше? - спросила она.

- Знаешь, что кричит турист, когда увидит падающий камень? "Камешек!" Потом - "камень!" А тогда - "каменюка!!!" Так и здесь. Чем ближе к вершине, тем страшнее.

Аленка улыбнулась, обвела взглядом соседние вершины и на ее лице отразился искренний восторг. Я смотрел на ее четкий профиль на фоне голубизны неба и вдруг подумал, что все в моей жизни могло бы сложиться иначе.

- Слушай, Аленка, - позвал я ее и она повернула ко мне лицо. - А ты действительно хотела поехать со мной там, в Минводах?

- Не нужно сейчас об этом, - сказала она и отвернулась.

- А где же еще с тобой поговорить? Здесь из самостраховки ты по крайней мере никуда не убежишь, - сказал я. - Тогда ты, наверное, чувствовала какую-то вину и хотела так искупить?

- Ты не веришь, что я тебя полюбила? - спросила она, глядя мне в глаза, и я понял, что она вот-вот заплачет.

- Верю, - сказал я торопливо. - Но я вдвое старше тебя и, кажется, вдвое опытнее в том, что называют жизнью. Твоя любовь, или увлечение -это как чувство девочки к интересной кукле, которую ей не дают. Ты красивая, замечательная девушка и у тебя еще все впереди. И любовь тоже, конечно. А я не кукла. У меня, чтобы в личном все сначала... уже ни времени, ни сил, нет.

- Ты любишь свою бывшую жену? - спросила она с полными слез глазами. - Хочешь вернуться к ней?

- Нет. И не хочу, - сказал я. - Да в конечном итоге, это и невозможно. А ты не торопи, потому что это бессмысленнее всего. Знаешь, если на роду написано, то все само собой придет.

Она промолчала, обдумывая сказанное.

- А как тебе наша стенка? - спросил я, чтобы перевести разговор на другое. - Жаль, что тогда не повезло.

- Это, конечно, ключ от вершины, и ты его получил. А к счастью или нет - будущее покажет, - сказала Аленка. - Кстати, ты пошел прямо вверх, а дальше вправо идется совсем хорошо.

Вот и на тебе. Где-то глубоко в душе я считал себя почти героем, а оказалось, что просто "забурился" на стенке.



"Жумар " - устройство для подъема по закрепленному шнуру, который продвигается по нему только в одну сторону.

"Сванская страховка" - (сленг) мнимая страховка по принципу: видишь меня, а я тебя - значит, страхуем друг друга.





- Пошли? - Аленка подобрала в руку несколько колец веревки.

- Пошли, - согласился я и подумал: "К счастью…, на беду…. Какой-то женский фатализм. Ну что она в этом понимает? Главнее всего то, что есть теперь это будущее."

По утоптанным следам идется легко. Само осознание того, что здесь кто-то прошел, добавляет сил. Володи и Гии не видно - мешают карнизы. Идем одновременно , страхуясь ледорубами - попеременная страховка забирает много времени. Сегодня мы обязательно должны дойти до плато под куполом Шхары и тогда день закончится.

Древко льодоруба в снег, четыре шага и опять все повторяется сначала. Эти однообразные шаги, когда усталость все больше наваливается на плечи, наверное, и есть альпинизм. Шагаем молча, занятый каждый своими мыслями.

Пытаюсь думать о чем-то постороннем - так легче идти. Из-под ног время от времени срываются комки снега и, оставляя за собой ровные дорожки, скатываются по склону в бездну. Усталость, мысли, осторожность сделать ошибочный шаг - все это переплетается в какой-то хаотический клубок.

"И зачем я иду туда? - неожиданно появляется мысль. - Лежать бы теперь где-то на пляже, греться под солнцем, а не зимовать здесь летом. Вечером в кафе или на дискотеку: и никаких тебе проблем - ни снегов, ни лавин".

"А как же ребята, Аленка?" - новая мысль возвращает меня к реальности. Оглядываюсь. Аленка осторожно пробирается вслед, тщательно втыкая в фирн ледоруб.Володя и Гия уже перед выходом на плато.

Не было бы меня - был бы с ними кто-то другой. Но я здесь, а с кем нибудь сюда не ходят. Горы - они без фальши. Там, внизу, пока проживешь свое, такого в душе насобирается - телегой не вывезешь, а этот гребень все ставит на свои места и, когда выдержишь, становишься чист сердцем, как новорожденный. Может, именно за этим мы и идем сюда?

Я преодолел снежный купол и перед глазами неожиданно открылось ровное, нетронуто- белое плато. Неподалеку Володя и Гия сидят на рюкзаках, что-то колдуют над рацией. Вероятно, опять время радиосвязи. Солнце жжет немилосердно. Даже в эту пору невозможно без очков взглянуть на снег.

- Вы, как гости, именно на обед приходите, - шутит Гончар. - Прошу к столу.

- Какой же это обед в п’ять часов?- Я снял рюкзак, поставил в снег и уселся на него.

В загородке из снежных глыб парует примус. На куске целлофана разложенны ломтики хлеба, сухофрукты, банка рыбных консервов, несколько конфет. Вот и весь наш обед. Но мы радуемся ему больше, чем самым изысканным кушаньям.

Подошла Аленка и тоже присела рядом. Гия разливает из котелка в кружки чай. Осторожно держа в ладонях кружку, согреваю окоченевшие пальцы.

- Как ты думаешь, дойдем сегодня под купол? - спрашиваю Георгия.

- Должны бы дойти. Времени еще вдоволь, - отвечает он.

- А если ночь захватит на гребне?

- Будем идти, пока не дойдем. В наихудшем случае, вырубаем место для палатки на гребне.

- Может, тогда лучше здесь ночевать? - неуверенно предложил я.

- Вы что, с ума сошли?! - вмешался в разговор Гончар. - Ночевать здесь - значит потерять день. А кто гарантирует, что погода будет держаться и дальше? Сегодня мы во что бы то ни стало должны дойти до купола.

- Тогда ничего зря время терять. Пошли, - согласился Гия.

Аленка поднялась первой, принялась собирать остатки продуктов из "стола".

Снег на плато раскис, проваливается под ногами на каждом шагу. Не идем, а плывем, почти по пояс проваливаясь в холодное белое месиво. Каждый метр дается ценой каторжного труда. Быстрее бы снова выйти на гребень. Там хоть более опасно, но зато снег твердый.

Плато наконец закончилось и к гребню уже рукой подать. Отсюда он виден весь, вплоть до купола. Ого, сколько еще идти туда. Но назад нет возврата. "В три такта" преодолеваем склон и снова, обходя снежные карнизы, пробираемся вдоль гребня.

Слева, далеко внизу, видно зеленые горы. В лучах солнца они кажутся нарядными, будто газоны в парке. Трава забирает у гор страшные черты и прячет их под зелеными стеблями. В лоне ущелья видно крошечные домики с белыми крапинками кровль. Там живут люди. Возможно, сейчас вон там обрабатывают огород, а там, может быть, выгоняют из загона овечек. Заняты будничными заботами, те люди не видят нас. Им нет никакого дела к вершинам, которые сверкают напротив солнца над ущельем. Но иногда какой-то крестьянин, обрабатывая лоскуток земли, поднимет взгляд и видит людей с рюкзаками, которые идут туда, где, кроме скал и снега, нет ничего. "Ненормальные, - скажет он, вытирая пот со лба. - Лучше бы помогли мне на сенокосе". По-своему он мыслит правильно. Да, мы ненормальные, как ненормальными бывают ветер и солнце, огонь и вода. Просто у каждого из нас немножко больше желания увидеть необозримые просторы, немножко больше фантазии и желания действовать. Пока живет в человеке мечта, до тех пор ему хочется увидеть неизведанные края, вдохнуть воздух свободных просторов. Возможно, кто-то скажет: это побег от действительности. Пусть будет так, побег, но в нем мы находим умиротворение, новое воодушевление, следовательно, это выход.





Впереди, в провале гребня, видно какую-то серую точку. Что это? Камень, или оставленный кем-то кусок клеенки? Но откуда ему здесь взяться? Уже года два сюда не ходила ни одна группа. Гончар тоже заметил крапинку в провале, зовет, указывая туда рукой.

Склон кое-где настолько крут, что приходится спускаться, обернувшись лицом к склону - на передних зубьях кошек.

Обогнув огромный снежный карниз, выходим в провал. Из-под снега торчит крыша палатки-памирки. Вдвоем с Аленкой отбрасываем от полога снег. Что там внутри? Скорченные, вмерзшие в лед тела альпинистов? Прощальная записка?

Подходят Володя и Гия и тоже берутся за работу. Наконец раскапываем вход, разрываем обледеневшие застежки. Внутрь намело снега, но сразу видим, что палатка пуста. Никто не расскажет, кому она была убежищем. Горы умеют хранить свои тайны. Но иногда они все-таки отслоняют полог неизвестности. Может, где-то через десяток лет на леднике вытанут из-под снега тела пленников горы. Но никто и никогда не расскажет об их последних минутах.

Солнце неумолимо катится на запад. Медленно погас отблеск снегов, стих грохот лавин из ледового цирка. Кажется, будто горы приберегают энергию на завтра, чтобы уже с новой силой обрушиться на ущелье.

Идем, как заведенные, механически повторяя одно и то же. Десять приставных шагов, ледоруб в снег, отдышаться, еще десять шагов. Я уже потерял счет пройденным взлетам и провалам. Не воспринимаются ни краски предвечернего солнца, ни белый, как молоко, туман, что столбами поднимается из ущелья. Хочется хоть на мгновение где-то присесть, дать отдых ногам. Но на гребне нигде не видно даже намека на площадку. Из-за купола Шхары выползают легкие белые тучки. Это, кажется, снежные тучи. Ничего хорошего они, к сожалению, не предвещают. Мы еще больше спешим. Ночь, словно густой дым, поднимается из ущелья, догоняя нас по пятам. А до плато остался еще только этот сніжно- ледовый взлет.

Впереди Володя и Гия уже начали подъем по крутому склону. Видно, как Гия неспешно поднимается с двумя ледорубами в руках. Лед снизу крут, и я вижу, что ему там не до шуток. Володя стоит на страховке, следя за каждым движением. Кажется, Гия делает все нестерпимо долго, и в душе нарастает раздражение. "Ну куда он пошел? Та же там нужно влево, на кант!" И здесь я вдруг ловлю себя на мысли, что полдня назад они, наверное, точь-в-точь также думали обо мне.И как-то сразу отлегло от сердца, улеглось раздражение. Что же, ошибки товарища следует уважать так же, как и свои.

Гия наконец закрепил веревку. Мы с Аленкой на "жумарах" быстро преодолеваем крутой склон, выходим на гребень.

Плато! Вот оно, за три десятка метров. Как море, которое дарит утопающим спасительный остров, так и гора, подарила нам долгожданное плато, отовсюду окруженное скалами.





***





Шелестит снег, скользя по крыше палатки. За пологом входа белая стена снегопада В палатке уютно, тепло. Равномерно гудит примус - это музыка жизни. Рядом Володя раскладывает снаряжение. Аленка готовит ужин, Гия только что закончил радиосвязь с лагерем, сматывает антенну. Меня понемногу начинает клонить на сон. Дождаться чая и спать. Аленка зовет ужинать, но кушать вовсе не хочется. Консерва - лосось в томате, бутерброды с кусками сала - стоят неприкосновенные. Наконец закипает чай. Подсыпаю в кружку снега, чтобы напиться вволю. За ужином почти не разговариваем. У всех лица обожжены солнцем, в струпьях губы и носы. После ужина сразу укладываемся в спальные мешки.

Где-то возле полуночи я проснулся и в то же мгновение почувствовал, что задыхаюсь. С надрывом, на полную грудь, хватаю ртом воздух. Приступ удушья медленно проходит. В высокогорье такие приступы не редкость. Расшнуровываю вход палатки. Из ущелья тянет пронзительным холодом. Снегопад давно стих. На небе большие золотисто-желтые зори. Из-за Шхары выглядывает тоненький серп месяца. Сколько достигает глаз, вокруг протянулись залитые бледным лунным ссветом заснеженные хребты. В эту пору они похожи на волны вздыбленного моря, которые остановило проклятие разгневанного бога. Какая же еще титаническая сила могла создать этот хаос белого и черного?

Завороженный лунным сиянием, выхожу из палатки. Я стою под звездами и они так близко, что, кажется, протяни руку -и можно коснуться их желтой, пульсирующей лучами поверхности. Эти лучи, пронизав толщу космоса, падают мне на лицо, и я начинаю понимать, что такое вечность. Запорошенные снегом скалы стоят, будто часовые. Нигде ни шелестнет. Тишина такова, как тогда, когда на земле не было еще ни одного живого существа.

Поднимаю забытую кем-то перчатку, обхожу палатку, проверяю растяжки. Ночь поглотила землю. Где-то там, далеко внизу, люди спят в уютных квартирах, за толстыми стенами и их уют стоит больших денег. А здесь вместо стен лишь тонкое полотно палатки но этого ни за какие деньги не купишь.

Смотрю на горы. Ощущение такое, будто где-то в темноте притаился враг. Конечно, никакого врага здесь нет. На десятки километров здесь нет ничего живого.





Прошло всего несколько минут, а уже будто что-то изменилось в лунной картине. Точнее, все осталось таким как было, только едва поблекли контрасты, только едва заметная мгла сгладила контуры скал.

Во мне шелохнулось неясное предчувствие. Я еще не нахожу ему объяснения, но уже не могу спокойно вернуться в палатку. Снова обвожу взглядом вершины Мижерги, Мисес-тау и Коштан-тау. И в это мгновение едва слышный порыв ветерка касается моих щек. Он такой легкий, как прикосновение перышка, но в нем есть что-то такое, что вынуждает насторожиться.

Как будто всевидящие глаза вселенной, мигают зори. Этим миганиям они посылают мне предостережение. Новый порыв ветра достигает лица и обжигает губы, будто поцелуй смерти.

Наконец-то я все понимаю - где-то в ледяных пропастях гор зарождается буря. Пройдет несколько минут, и на плато закружат вихри, поднимут мельчайшую снежную пыль и от каждого вдоха будет казаться, будто воздух насыщен микроскопическими иглами.

Привязываю к палатке дополнительные боковые растяжки, затаптываю поглубже в снег якоря. Натянутые веревки звучат, как струны. Скоро ветер будет играть на них свою безумную песню.

Горы перевели дыхание и опять вздохнули. Порыв ветра налетел на плато, закрутил, поднял фонтаны снега, рванул натянутую ткань палатки и полетел куда-то дальше. Звезды закрыла мгла и все вокруг приобрело неясные призрачные очертания. Показалось, скалы вокруг зашевелились, стряхивая из плеч снег. Откуда-то донесся сухой треск падающих карнизов.

Вернувшись в палатку, я крепко зашнуровал вход. Володя проснулся, присвечивает фонариком на циферблат часов.

- Что там с погодой? - спрашивает он встревоженно.

- Буря начинается. Который час?

- Пол-второго. Ты растяжки проверил?

- Проверил и натянул еще четыре.

- Думаешь, будет что-то серьезное?

- Как знать, но готовиться нужно к худшему.

- Может их разбудить? - Володя кивнул голвой в сторону Аленки и Гии.

- Пускай еще поспят. Ветер и так их разбудит.

Будто в подтверждение моих слов, на палатку налетел новый порыв ветра и она затрепетала, словно парус парусника.

Аленка и Гия проснулись, раскрывают спальные мешки. И в это мгновение палатку рвануло так, что она едва не лопнула. Все подхватились из спальников, мигнул фонарь. А затем началось неистовство бури.

Ветер неистово рвал, дергал во все стороны палатку, пытаясь поднять, сбросить ее в бездну. Как на яхте, мы навалились спинами на наветренный бок, чувствуя каждый порыв бури. Где-то рядом гремели лавины, визжал, бесился ветер, посылая проклятие всему непокоренному.

Борьба с бурей - это что-то нереальное. Мы потеряли счет порывам ветра, от которых палатка, казалось, вот-вот должна треснуть. Минуты сбегали в густом, насыщенном снежной пылью мраке и, казалось, что эта буря поглотила целый мир. Нет больше на земле ни городов, ни сел, ни людей. Есть только безумные порывы ветра, завывания бури, которая перемешала в одной круговерти скалы и ледники, небо и землю. Мы затерялись во вселенной и, будто в шаткой космической капсуле, плывем в пространстве, раскачиваясь на волнах бури.

Где-то к утру ветер начал стихать.

- Ты видел фильм "Сталкер"? - неожиданно прошептал мне на ухо Гончар.

- Видел, а что? - удивился я.

- Помнишь, как Сталкер лежал в кустах лилий?

- Помню.

- Мне кажется, что этот ветер пахнет лилиями. Такой похоронный запах. Ты чувствуешь?

Я вдруг и в самом деле почувствовал едва ощутимый запах лилий. Все ясно. Мы оба, наверное, спятили. Откуда здесь взяться цветам? Включаю фонарик. Вижу лицо Володи, измученное усталостью и бессонницей, четко разделенное тенью на белую и черную половину, его глубоко впалые блестящие глаза. Неужели и у меня такой вид? Луч фонарика падает в глубину палатки и тут вдруг замечаю, как Аленка, держа в руке крошечный флакончик, таким исключительно женским движением касается пальчиком шеи под воротником пуховки.

- Аленка, ты принесла сюда духи?! - оба ошарашено смотрим на нее.

- А что тут такого, это же Нина Риччи, - говорит она, будто о чем-то вполне понятном.

Мне вдруг становится весело. Я улыбаюсь. Что буря? В худшем случае она превратит нас в ледяные сосульки. Но пока еще в нашей палатке цветет душистый луг Франции!





***



- Пора вставать, подъем! - Володя слегка тормошит меня за плечо. Ну еще бы хоть минуту поспать. Неохотно встаю, раскрываю спальный мешок, снимаю из живота ботинки, которые спрятал на ночь в спальник, чтобы не задубели на морозе. Крыша палатки за ночь покрылась инеем и от каждого движения он осыпается на лицо, за





воротник пуховки, на руки. Все уже давно проснулись, копошатся по углам, одеваясь. На примусе закипает чай. Буря давно стихла и сквозь открытый полог палатки видно нетронуто чистый крутой склон купола Шхары.

Неужели сбудется? Неужели сегодня мы таки взойдем на вершину? Чувствую вдруг, что ужасно замерз. Тело начинает трясти, как в лихорадке. Чтобы согреться, выхожу из палатки. Припорошенные свежим снегом шпили вздымаются вокруг, окоченевшие от холода, грозные. Со страхом рассматриваю крутой и недосягаемо далекий предвершинный гребень. Там развеваются на ветре белые шлейфы снега. Снизу, из плато, купол Шхары похож на разрезанный пополам и сплющенный с боков мяч. Как там пойдет? Нет худшего, чем подниматься таким крутым склоном по свежему снегу. В любое мгновение может сойти лавина, и тогда уже ничто не спасет. Слева и справа такие обрывы, что и дна не видно.

- Ничего, подойдем ближе, склон ляжет, - Володя положил руку мне на плечо. Заглядевшись на вершину, я и не заметил, когда он подошел.

Завтрак, одевание снаряжения, - все это забирает почти час и на маршрут мы выходим уже после восьми. С собой берем только самое необходимое. Палатку, рюкзаки и все другое снаряжение оставляем на плато.

По колени в сыпучем снегу бредем к подножию купола. По очереди меняемся, топчем следы. Под куполом стало немного легче - ветер снес свежий снег, а старый наст держит хорошо. Слева видно далекие горы Сванетии. Бесснежные и зеленые, они словно зовут к себе живописными ущельями, альпийскими лугами. Посчастливится ли когда-то попасть туда? Кто знает.

Склон становится все круче и идти все тяжелее. Заменяю Гию, утаптываю снег, выбиваю в фирне ступеньки. На каждый шаг приходится дважды вдыхать воздух, иначе просто задыхаешься. Сердце бухает уже где-то под горлом, в глазах расплываются красные круги. Еще десяток шагов, еще пять, еще. И изможденный отступаю в сторону. Володя идет дальше и без отдыха выбивает два десятка ступенек. Мы едва успеваем за ним. И откуда у него только силы берутся?

Время от времени из-под ног срываются комки снега и сползают вниз, как длиннющие белые гадюки. Стоит только сейчас кому-то поскользнуться - и все скатимся вниз в сугробе снега, к ребру, а тогда, вероятно, и дальше.

На небе висит ослепительно-белый диск солнца и, стократ повторяясь в каждой крупинке снега, пытается испепелить нас, уже и так обожженных до черноты. Теперь к усталости прибавляется еще и жажда. Не верю, что есть где-то вершина, что когда-то закончится этот изнурительный подъем крутым склоном. Наверное, мы поднимаемся в бескрайнее темно-синее небо.

На склонах Безенгийской стены одна за другой гремят лавины. Ледник внизу, будто раскаленная серебряная лава - белее белого. Купол, наконец, становится немного более пологим. Налетает ветер и сыплет на нас сверху целые сугробы снега. Чаще меняемся, потому что здесь снега почти по пояс. Наверху над снежным полем появился едва видимый гребень и небольшой скальный островок сбоку. Вершина!

Однако, здесь нельзя ни обниматься на радостях, ни побежать вперед - иначе мы остатки сил истратили бы на эмоции. Идем к гребню, уже зная, что достигли вершины.

Потом забудется ледяной холод высокогорья, обмерзлая инеем палатка, боль натруженных мышц, а останется только память этого пространства, снежный гребень с черным скальным треугольником на фоне темно-синего неба и безкрайняя панорама хребтов и вершин.

На гребне ветер пронизывает насквозь. Пуховки, жилеты, утепленные лыжные штаны из каландра, элластика, сентипона и парашютного шелка насквозь пронизывает ледяной ветер. Побыстрее проходим еще две веревки и вершина - долгожданная, взлелеянная в мечтах вершина, - отдает нам капсулу с запиской предшественников. Володя пишет записку о восхождении нашей группы на вершину и прячет ее в жестянку между камнями. Фотографируемся на фоне панорамы гор, из высоты пяти тысяч метров осматриваем землю. Ощущение таково, будто на мгновение очутился в космосе или, может, стал обладателем Вселенной. Это слишком важно - хоть раз в жизни осознать себя обладателем Вселенной.

Безенгийская стена милосердно позволила нам побывать на своей вершине.





***



Солнечный луч упал на лицо и слепит, будит из сна. Проснувшись, никак не могу опомниться . Сквозь отклоненный полог палатки видно домик Джангикош, край скального гребня, а дальше - высокую, ослепительно-белую от солнца громадину Шхары. Не верится, что вчера мы стояли вот там, на куполе, осматривая землю. Вершина смотрит на нас из-под туч, такая же недосягаемая, какой была и раньше. Я оставляю палатку и направляюсь к леднику умываться. Володя и Гия уже колдуют возле примуса. Вижу немного выше на склоне Аленку - она собирает на чай листочки рододендрона.

А затем мы вдоволь гоняем чаи и по привычке кутаемся в пуховки, потому что сердце еще бъется в ритме вершины. У всех исхудалые, почерневшие от загара, сморщенные лица, губы, в болячках, больно даже касаться кружки.

Аленка сидит возле меня на рюкзаке и я держу ее руку в своей ладони. Сегодня нам прощаться с Джангикош и идти в базовый лагерь - шесть часов хода по леднику. Когда-то сюда, конечно, проложат дорогу. Сначала проселок, потом, возможно, шоссе. Придут толпы туристов, истопчут эти поляны рододендронов на склонах, разорят стоянки,намусорят и альпинистам, вероятно, придется перебираться куда-то под ледопад, подальше от такого соседства. А еще позже, возможно, построят подъемники на вершины и горы потеряют свое величие. Будут ли тогда горовосходження? Наверное, будут. Пока будет жить в людях влечение к неизведанному и прекрасному, до тех пор они будут прокладывать свой путь к вершине.



Август 1987г. - октябрь 2007'г.

Литературно-художественное издание Книгу подготовленно к печати общественным издательством «Азалия» Ровенской писательской организации Редактор Евгений Шморгун Компьютерный набор Ларисы Бойко Верстка и дизайн Наталии Романов Ответственный за выпуск Владимир Лапсюк Поровский Николай Иванович. П - 595. Ключ от вершины. Повесть. - Ровно: ПП Лапсюк, 2008. -124 с ISBN 978-966-8883-42-2 «Можно забыть свое прошлое, сбросить его как старая одежда, и выдумать себе новую биографию, родословную, фамилию, но невозможно изменить своего естества, взлелеянного прошлым, матерью и родными». Вечные, а в то же время и остро злободневные проблемы исследует автор в своей новой повести «Ключ от вершины». ББК 84 (4Укр) 6 Предприниматель Лапсюк В. А. Св. Рв№ ЗО от 08.06.2005р. 33016, м. Ровно, ул. Шухевича, 18/89. Тел.: 23-17-09. Сдано к набору в 14.01.2008 г. Подписано к печати в 25.01.2008 г. Формат 60x84 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура Time New Roman Cyr. Печать офсетная. Условия, печать. арк. 7,75. Учет, вид. арк. 6,5. Тираж 1500 прим. Зам. 118. Цена договорная. Отпечатано ФОП Лапсюк В. А. Св. BOO № 735606 от 09.02.2001 г. 33016, м. Ровно, ул. Шухевича, 18/89. Тел.: 23-17-09.

86


Комментарии:
3
Прочитал всё и сразу, спасибо, классная книга!

1
Все не осилил, как -нибудь под настроение...
Но, очень много ошибок при переводе и просто описок -

Куда?

- Четверо не наших возвратились с восхождєния на Шхару. Едем искать.

- Давно?

- Еще зимой. Конечно, дело бєзнадёжное, но искать надо.


Вы еще раз сами внимательно прочитайте.
Спасибо, книг о внутренних переживаниях альпинистов в разы меньше, чем технических описаний.

1
Виталий, Вы привередничаете.

"- В альплагерь? - спросил сосед- крепко сбитый парень.

- Да. А вы?

- У нас експедиция.

- Куда?

- Четверо не наших возвратились с восхождєния на Шхару. Едем искать.

- Давно?

- Еще зимой. Конечно, дело бєзнадёжное, но искать надо."


Когда фраза не вырывается из контекста - всё выглядит ясно и понятно.
А в таких казусах, как "тудой, сюдой..." одесситы должны быть дома.

Перевод с украинского, похоже, был сделан автоматом (типа Гуглем), поэтому огрехи неизбежны и простительны.

2
Ой спасибо! Дякую!
Не заметил как пролетело время, отменно-отменно!

Альп-сюр-реализм!
Прекрасно!!!

" Да, мы ненормальные, как ненормальными бывают ветер и солнце, огонь и вода. Просто у каждого из нас немножко больше желания увидеть необозримые просторы, немножко больше фантазии и желания действовать.

Пока живет в человеке мечта, до тех пор ему хочется увидеть неизведанные края, вдохнуть воздух свободных просторов.

Возможно, кто-то скажет: это побег от действительности. Пусть будет так, побег, но в нем мы находим умиротворение, новое воодушевление, следовательно, это выход."

3
Меня часто пытаются заставить адаптировать мои опусы для восприятия публикой, не знакомой с азами альпинизма.
Дескать, тогда читательская аудитория будет обширнее, благодарнее, известность моя поднимется до эверестовских высот, а поклонницы будет просить автографы на пляжах, где, кроме как на обнаженном теле и расписаться не на чем:-))
А мне не охота.
Писать вместо "ледобур" - полая титановая трубка с резьбой и заточкой, при вращательном движении проникающая в лед и служащая для...., тьфу, гадость какая.
А тут человек пытался донести чувства альпиниста именно для широких масс.
Спасибо ему.
Но до русскоговорящих масс надо тщательнее доносить, не все тут на одесском суржике размовлять могут.

2
Николай Поровский. Коля-комсомолец. Помнишь? С тобой, Вовкой, Стегурой, Улыбкой Шхельды и еще одним дядей(к своему стыду, забыла как его звали) я в 19 лет ходила в свой первый поход по Карпатам. И в этом же году - первый Кавказ. У меня есть фотки с того похода!

1
Благодарен Вам за хорошие отзывы. Выставить на обсуждение свое произведение – это как подниматься по маршруту перед глазами судей, инструкторов и друзей – все видят малейший промах. Но у того, кто идет, ищет зацепки, конечно, своя, немного другая, правда.
isn и Tom конечно же правы. Я прошу прощения у читателей за несовершенный перевод повести на русский язык. Сначала действительно был компьютерный перевод – получилась почти абракадабра. Потом авторская правка, затем литкорректора, но при электронной пересылке текста на сайт – сбились, исчезли многие правки, изменился формат, заменились буквы. Но нет предела совершенству – шлифовать текст можно до бесконечности. Я понял, если не выставлю повесть сейчас, то не сделаю это никогда.
Это первая, и пока единственная художественная повесть об альпинизме в украинской литературе. Мне кажется, что лучше всего получились два эпизода – буря на плато и подъем по скальной стенке. О достоинствах вроде все, ну а об ошибках, заблуждениях, отклонениях и преступлениях напишут читатели…
Заранее благодарен.

2
А про какие ошибки можно говорить? Написал то, что пережил. А кому не нравится, то пусть попробует написать про свои переживания. И выставит тут. Это же очень сложно и очень смело - выставить на всеобщее обозрение душу

1
По поводу отсутствия в украинской литературе темы альпинизма. В 1986 году вышла повесть Анатолия Димарова "Вершины". Посвященная Анатолию Скригитилю - альпинисту и геологу.

0
спасибо, интересно было почитать

0
Спасибо,здорово! Знакомые переживания .

0
Уффф!
Только сегодня осилил.
Читалось нелегко, но в целом- приятно.
Мелкие ошибки перевода не сильно напрягали (все же родственные языки),
Но вот постоянное упоминание слова "шнур" вместо привычного"веревка" немного утомило.
Ведь можно было воспользоваться хотя бы простейшей функцией Worda!
A в целом: конечно не "Хрустальный горизонт", но и не "Фунт лиха".
И на том СПАСИБО !!!
(особенно за вступление, очень к месту и по делу)

1
Спасибо. Все получилось. Читается на одном дыхании. Здорово. Успехов.

0
Здорово!Чувствуется и жизнь, и дух, и крик, и зов альпинизма.

Войдите на сайт или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий

Страхование экстремальных и активных видов спорта

Выберите вид спорта:
По вопросам рекламы пишите ad@risk.ru